Но памяти в беспамятстве служа, Пощады друг у друга мы не просим. Пустыня — сердце, но родник — душа, И снова: ты и осень, ты и осень. 1920

171. Тбилиси. Перевод В. Леоновича

Глициния. Лестница витая. Осыпавшаяся листва, Чеканная и золотая, Лежит воздушно — как слова. Над городом простерта                                   слабо Мерцающая пелена, И ранних сумерек баллада Тому причина и вина. Их бледно-розово-янтарный Меня тревожит колорит И больше, чем пожар Верхарна, Воображенью говорит. Предгорья — караван печальный. Бредет обитель «Саване» Вослед сутулой Арсенальной Неведомо куда                       вовне. Страшись метафор, как навета! Стояли обе — а потом — Одни водовороты света На месте ровном и пустом. Открылся берег протяженный, Раскат на северо-восток, И сумрак сизый, свет тяжелый На краски города налег. И ты — единственная милость — Как я тебя уберегу? — Мне на мгновение явилась Седая — в пепле и в снегу. Разлад, погибель и сиротство… Не надо!             Боже, ослепи… Прости…             Дай — видеть,                                 быть,                                        бороться, Благослови и укрепи! Мтацминды остов.                            Небосвода Свет уходящий — и туда Ведут ступени эшафота, Как пишут эти господа. Не поведут их на закланье, И Час Судьбы они проспят — Но, взыскан прежде                               и заране, Пророчествующий распят! А непосильный крест разлада Давно и строго утвержден. Постой, постой, моя баллада: Не спит мой город,                             верит он… 1920

172. «С мечом кровавая Беллона…» Перевод В. Леоновича

С мечом кровавая Беллона Стоит на древнем берегу. По всей земле цветут знамена, И время согнуто в дугу. Мы гнали поезда к Тавризу И воли наглотались всласть, И в жертву новому Фазису Кровь наших братьев пролилась. Кипят Тбилиси и Батуми, Мятеж с природой говорит, И, как высокое раздумье, Орел над родиной парит. А в дальнем и глухом приделе В невозвратимой тишине Тонул и плыл Светицховели При бледно-огненной луне. В туман окутанная Мтквари Идет, влекомая луной, Между домами и церквами Широкой призрачной волной — И с тихим лепетом безумья Уснувший город залила… Ночь — ни звезды. Луна-колдунья, Вода, кресты и купола. Мы гнали поезда к Тавризу, Объяты искрами и тьмой, По вдохновенному капризу, По зову вечности самой. Мы вызвали землетрясенье, Раскалывая пласт о пласт,— И мысль о собственном спасенье Презренье вызывала в нас. А свечи гасли и горели, И, весь сияющий насквозь, Тонул и плыл Светицховели, Как бы сиреневая гроздь, А там отцы мои святые Без ропота на божий гнев, Уже по плечи залитые, Поют, светильники воздев. А мы убитых отпевали, Гнев воссылая небесам… И вторит литургия Джвари Святым умолкшим голосам. 1920

173. Над ретортой, в углу паутинном. Перевод Е. Квитницкой

Кто захаживал к Дьяволу в гости, Пыль будил на шагреневом томе? Здесь бряцали берцовые кости На потребу каких анатомий? Над ретортой, в углу паутинном, Кто, как Гёте, искривливал губы И выкачивал спиритус винный Из глубин перегонного куба? Кто подкашивал стебли растений, Роз тепличных, невинных, капризных? Среди молний, ударивших в стены, Год двадцатый распался как призрак. 1920

174. Поэзия — прежде всего. Перевод Б. Ахмадулиной

О друзья, лишь поэзия прежде, чем вы, Прежде времени, прежде меня самого, Прежде первой любви, прежде первой травы, Прежде первого снега и прежде всего. Наши души белеют белее, чем снег. Занимается день у окна моего, И приходит поэзия прежде, чем свет, Прежде Светицховели и прежде всего.