Но юность, мелькнув, как зарница ночная, Угасла, и гуще надвинулись тени, Лишь хриплого ветра труба жестяная Одна отпевает ее в отдаленье. Последний багрянец былого наряда Роняют деревья, и сердце в тревоге… И снова бредут по осенней дороге Зейнаб с Дорианом сквозь дым листопада. 1916

78. Лакме. Перевод В. Леоновича

Голос увожу из хора. Это дерзость? Извините. Только вся моя опора Об одной скрипичной нити. Извлекаю — как из пира — Зыбкий звон хрустально-синий — Из громоздкого клавира — Только душу героини. Свет луны и двор бездонный В духе смутного Карьера. Желтый сумрак заоконный, Свечка, очерк интерьера… Наизнанку и наружу — Эта комнатка в мансарде. Отпущу на волю душу В ветреном Париже,                              в марте! Слышишь, кровь моя глухая, Я твой враг и хмурый данник… По двору              проходит                           странник, Озираясь и вздыхая. Вот к луне лицо приподнял, Стал. Не говорит ни слова, В окна смотрит…                         Что ты отнял, Господи,             вот у такого? И пронзительно и страстно Льется та же кантилена. Ночь печальна и прекрасна, Словно тристии Верлена. Счастлив я, что причастился Лиры этой величавой, И пустой и пестрой славой Малодушно не смутился. И в мелодии Верлена, Вещего отца и метра, Ты, Лакме, жива нетленно. О Лакме,              дочь мглы и ветра! 1916

79. «За полночь над пеной прибоя, над громом и рознью…» Перевод В. Леоновича

За по́лночь над пеной прибоя, над громом и рознью Мой конь, словно птица усталая, плыл тяжело… Струна натянулась, и вспыхнули лунные гроздья. Кромешное море — направо — насквозь — рассвело! Движенье умрет — и очнется его изваянье, И праздничный мрамор цветет, словно ветвь алычи… Является женщина, и голубое сиянье Исходит из моря и утро восходит в ночи. Гремящая галька прибоя — воистину ТЕРРА! Оглохла скала, как безумец, нажав на курок… Была колыбель, голубые лучи Люцифера, Был свет путеводный в начале безвестных дорог. 1916

80. Повторение. Перевод В. Леоновича

Сугроб нарциссов и фиалок, И гроздь глицинии вслепую Свисает с почернелых балок, Где пуля попадала в пулю. А тополек стоит на страже Ресниц твоих и занавесок, И тем острей — идея кражи, И тем мрачней — крыла черкесок! И прячут голубые лица Наемные невестокрады. А кровь, не вольная пролиться, Исходит розами ограды. И льется линия Шираза Вдоль тополиной вертикали… Да сохранят тебя от сглаза! Но сохранят тебя едва ли… Смоковница укоренилась В библейском кирпиче железном, И неизбывна божья милость На одиноком и болезном. Первоначальные восторги Обвалу холода подобны, А Очи Дремлющие — зорки И памятливы и подробны. С тем пропадает середина И дышит эпилог в романе, И постепенно и едино Всё тонет в ветре и тумане — Балкон, и милые ступени, И тополь твой праздностоящий… Всё поравняет снег забвенья — Снег более чем настоящий. Но как мучительно и тонко Уходит бытие и рвется! Дано мне сердце олененка! Дано мне сердце ратоборца! Воскресни — говорю — воскресни, Живи, оазис Ортачала — И слезы — и весна — и песни — И — всё — иначе — и сначала! 1916

81. Тост за тебя. Перевод В. Леоновича

Как этот странный господин В зеркальной пропасти овала — Вхожу в кафе — совсем один — И наполняю два бокала. А вещи стали нетверды, И сонм их плавен и прозрачен. Пью за тебя, алаверды! А скрипка отвечает плачем.