Но Галактион Табидзе (записавший в одном из дневников: «Тайна одиночества. Маяковский остался совсем один, слишком один»)[20] пытается перейти в контратаку. И вот среди «да» и «нет», которые поэт говорит миру, с особой силой звучит нота неприятия и отрицания ханжеских, дилетантских попыток со стороны около-и внелитературных сил «опекать» великое искусство поэзии, нарушать его «тайную свободу» («Пушкин»), заронить сомнение в его гражданской полноценности. В одном из стихотворений 1933 года Галактион Табидзе бросает в лицо клеветникам гневные строки:
За то, что был чист и развилист Мой путь, — бесновался их клан. Глумились, язвили, резвились, Повизгивали по углам. Доискивались — не снилось ли Мне что-то с грехом пополам? И, чуть застыдясь, зазмеились Их щупальца — дальше — к стихам. Убогое своенравие! Повеяло смертной тоской. Все начинают во здравие, Кончают — за упокой…Тема столкновения «поэта» и «черни», поэзии и антипоэзии до конца дней будет звучать в лирике Галактиона Табидзе, она задаст тон его поэме сорокового года «Акакий Церетели», войдет и в поэтический трактат того же времени «Разговор о лирике» и гениальной кодой завершится в одном из последних его стихотворений, где еще раз произойдет фантасмагорическая встреча с Пушкиным, привидевшимся ему за окном какого-то кафе:
Это утро. Пустое кафе. Я, входящий в чудесном смятенье. Это Пушкин!.. И спутницы-тени: Экатомба и аутодафе. Пистолет иль костер? Всё равно. Черный остов — иль малая ранка… Для избранников этого ранга Честь жены, честь эпохи — одно. («Тень каштана скользит по стеклу…»)Пришло время, когда на дом поэта, на его любовь, на его Ольгу обрушилась беда. И тогда были написаны стихи о «последнем поезде», с которым ушел этот единственно близкий, бесконечно дорогой ему человек:
Как колесница жизни и судьбы, Вот-вот с перрона отойдет состав, И с ним моя надежда и душа, Моя звезда, звезда моей судьбы. («Последний поезд»)Позднее об этом будут создаваться новые и новые строки…
В середине пятидесятых годов, когда Галактиону Табидзе будет возвращена добрая слава любимой, — он не раз и не два воскресит в стихах ее судьбу и ее образ, приобщая читателя к очистительной силе высоких чувств и страстей.
Но трагические страницы в жизни поэта не помешали Галактиону Табидзе перелистывать страницы великой книги бытия, именуемой Историей, Эпохой, Родиной, Революцией, Поэзией, Музыкой. В стихах он неоднократно называл и ту силу, которая одна способна была поддержать его в трудные минуты жизни:
Родина! День наступает и близится. Родина, сердце мое оживи. Видишь — любовь моя — светится, высится, Я у тебя научился любви! Дорого нам достается наука Чувства, живого с младенческих дней. Так постигаешь значение звука, Тихо ступая за песней своей. Родина — песня! Я всё перепутаю. Так и оставлю и не разделю… Раны твои я туманом окутаю, Верой своею тебя исцелю. («К Родине»)Родина — песня. Родина и поэзия. Честь дома, честь эпохи. Чем ближе надвигаются тучи войны, тем напряженнее и сосредоточеннее думы поэта о мире и человеке. Юбилей Акакия Церетели в 1940 году Дает Галактиону Табидзе повод и возможность в большой поэме, посвященной ему, глубоко поставить вопрос о гражданской, социально-нравственной миссии поэта. Исконному гражданскому предназначению поэзии посвящает Галактион Табидзе и поэму «Разговор о лирике», и статью, написанную в процессе работы над поэмой. Как в поэме, так и в статье тема эта прослеживается от античных времен до современности, от Архилоха, Симонида и Пиндара до Лорки и Маяковского.
И эта статья и поэма «Разговор о лирике» перекликались с выступлением Галактиона Табидзе на Парижском антифашистском конгрессе, и с его последующим посланием — обращением к писателям Франции — участникам конгресса. Но теперь и Франция была под фашистской пятой, и советский народ был готов к тому, о чем пел в своих тревожных песнях — «Если завтра война…». И война разразилась. Нужно ли оговаривать, что такой поэт, как Галактион Табидзе, не мог не создать в те годы одну из сильнейших книг об Отечественной войне? Ни минуты не покидала поэта вера в победу света над тьмой, могучего содружества советских народов над фашизмом.
С не меньшей силой прославит поэт разгром фашизма, победу человечества и в первую очередь нашей страны над варварской стихией, затопившей полмира. В стихах его опять «сведутся грани» разных эпох, и он посвятит свое взволнованное слово Москве:
Глухие помню времена — Закутанную в снежный саван Москву, когда орлом двуглавым Была истерзана она. Но довелось мою столицу Увидеть мне совсем иной: Сама, как гордая орлица, Глядит она на шар земной. («Москва»)Не было и в послевоенной жизни нашей страны ни одного поворотного, переломного часа, который не был бы глубоко осмыслен и поэтически воплощен Галактионом Табидзе. И когда вся наша страна, гордясь великим добром, взращенным ею, преисполнилась решимости множить это добро и выжечь до конца все посевы зла, — грузинская поэзия оказалась духовно подготовленной к новой миссии, выпавшей на ее долю.
вернуться20
Приведено в статье Г. Тварадзе, Легенда жизни Галактиона. — Цискари, 1972, № 3, с. 151 (на груз. яз.).