1946

ГАРМОНИСТ

В трамвайный несмолкающий вагон Вошел какой–то паренек с гармошкой. Мы потеснились, огляделся он И улыбнулся: — Поиграть немножко?.. Дома кружились, и казалось мне, Что в детстве я, на быстрой карусели, Что фонари, мелькавшие в окне, Вокруг стеклярусом висели. И стал милее каждый огонек, И начал я смотреть на всех влюбленно. И вдруг на остановке паренек, Не попрощавшись, вышел из вагона. И, радуясь уменью своему И на ходу лады перебирая, От световой дорожки в полутьму Он уходил, по–прежнему играя. Был по–солдатски шаг его тяжел И отдавался в переулке мглистом. Тогда вагон качнулся и пошел За пареньком — веселым гармонистом. Казалось, нас та музыка вела, Что грозным штурмом крепости брала.

СТАРЫЙ ДОМЕНЩИК

В эту домну под горою, Возле самого пруда, Дед мой давнею порою Пламя вдунул навсегда. И по камню ранних улиц, Веря будущему дню, Все у нас в роду тянулись К негасимому огню. Все мы доменщики с детства, Не уступим никому… Помню, выглянет отец мой Из окошка в полутьму И глядит из–под ладони, Скоро ль кончится завал. Он по факелу на домне Все с пригорка узнавал. Ну и я старался тоже По–отцовски у огня. А другие, помоложе, Те учились у меня. Сколько мог, стране на славу, Переплавил я руды. Вот и дали мне по праву Полный отдых за труды. Вдруг — война! Сидеть в покое? В бой уходит молодежь… Нет, брат, время не такое. Здравствуй, домна! Узнаешь? И гудит она: — По русым Узнаю тебя усам; Ты вручил меня безусым, А теперь явился сам? Да, явился! Бросил хату. Дай–ка руки отогреть. Полагается солдату Возле пушки умереть… Пробивая пикой летку, Думал только об одном. А когда я вражью глотку Залил добрым чугуном, То весною — не хотите ль? — Говорят ребята мне: — Вы теперь, как победитель, Отдыхать должны вдвойне. Надо вам пожить в покое, Славой кончилась война. Нет, брат, время не такое. Потеснитесь у горна! Был в роду я не последним, Прокалился на огне. С новым планом пятилетним Справлюсь я, поверьте мне. И, как все бойцы в России, Никогда не изменю Вместе с вами доброй силе — Негасимому огню!

1946

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Меня считают маленьким, нестрогим. Смешно подумать: разве я такой? Тогда, конечно, многому и многим Не уместиться под моей рукой. Тогда к чему мне все эти долины, Все эти горы, реки и моря? Я мог бы жить, ни мрамора, ни глины, Ни руд уральских в руки не беря. Я мог бы жить, не отливая пушек, И, позабыв об огненной реке, Перебирал бы серебро речушек За горстью горсть, валяясь на песке. Я мог бы жить…Нов том–то все и дело, Что я, конечно, вовсе не такой. Весь этот край, богатый без предела, Он жив и счастлив под моей рукой. Но и не гот я, кто глядит с плаката, Все разгадав и предрешив давно: Граненый штык, суровый взгляд солдата Таким я был мгновение одно. И потому мне свойственны и робость, И вечная тревога горняка, И вместе с тем солдатская суровость: И строгий вид, и взгляд острей штыка. И тут слезу, что светится в улыбке, Среди морщинок след свой проложив, Ты не прими за слабость по ошибке, — Я просто счастлив оттого, что жив. Вот я стою на самом гребне ската, Ломая пласт и пробуя руду, А ты сумей узнать во мне солдата, Пробившегося к мирному труду.

1946

* * *

То я смеюсь, то я грущу… И в самом деле: храбрый малый, Солдат обстрелянный, бывалый, Я столько лет тебя ищу. Душе нельзя угомониться… Четыре года воевал. В каких домах не побывал И у себя и за границей! Ну что бы взять да и зайти Вот в этот домик у дороги И оправдаться на пороге: Случайно, дескать, по пути. Присесть у печки, руки грея, Как после холода атак. Да, если б можно было так, То я б нашел тебя скорее. Ты в этом, может быть, дому… Я там входил легко как будто. А здесь не смею почему–то, И сам не знаю почему.