1962

НАСЛЕДСТВО

Нам хорошо. Лежит земля большая — Земля широких дымчатых путей — Курганами, стенами крепостей, Столетними дубами окружая. И кажется, достаточно шагнуть — И ты коснешься в сумеречном свете Чужой шинели, ощутив тот ветер, Что смог ее когда–то распахнуть. И хорошо мне в этом окруженьи, Где локоть к локтю сдвинуты века, Где, продолжая старое сраженье, Уже вступают новые войска. Мой дом богат. Я берегу наследство, Поэтому мне дороги равно И песенки, заученные с детства, И образы, любимые давно. Они со мной, в больших и крепко сшитых И также крепко стиснутых томах… Наверно, очень холодно в домах Высоких, неуютных, необжитых. Наверно, очень трудно сознавать, Что в доме невозможно обогреться, А если вдруг придется воевать, То не на что рукою опереться. Мой дом богат. За мной отцы и деды. Лежит, с утра дорогами пыля, При нас уже узнавшая победы, До нас еще обжитая земля!

1939

СЛОВО

Ты больше года ждешь меня, Светлана, Как ждут больших, но очень редких встреч, И, обращаясь к зыби океана, Лишь наши льдины просишь поберечь. — Ласкай ее, но сильным дуновеньем Суровых ласк ее не растопи, Не раздави при первом столкновеньи, А если можно, более скрепи. Но океан штормами отвечает… Ты ждешь меня к домашнему огню, Ты слово ждешь, а я привык к молчанью — Придет оно, и я не прогоню. Когда уйду из ледяного плена — Смогу на юго–запад повернуть, Ворваться в дом, раскрыть пальто мгновенно И свежим ветром на тебя пахнуть. И дрогнешь ты от ветра ледяного И вдруг поймешь, что я не просто скуп, Что есть движенья посильнее слова, Которое давно уже готово Слететь с моих полураскрытых губ.

1939

ОТТЕНОК

Дом возведен, и мастер кроет крышу, Поднявшись надо мною высоко, И я внизу его удары слышу — Железо гнет уверенно, легко, Скрепляет лист одним ударом точным, И дела нет ему до красоты: Она придет и ляжет на листы Росой, снежинкой, лепестком цветочным. Прекрасное сопутствует всегда Простым и ясным истинам — мгновенно, Коснется их и, словно без труда, Им придает какой–то свой оттенок.

1939

ПРИЗВАНИЕ

Кто нам сказал, откуда мы могли Узнать, что смерть почетна лишь в походе, Во льдах на ледокольном пароходе, В песках пустыни, на краю земли? Такая смерть запомнится, и это Известно нам с мальчишеской поры… А где же будут умирать поэты, Монтеры, сталевары, гончары? Неужли им, когда проглянет проседь И незаметно скажутся года, Неужли им свое призванье бросить И двинуться куда–нибудь — туда? Легко ль поэту оттолкнуть бумагу, Перо забыть, утратить мастерство И в новом деле проявить отвагу И смерть найти, достойную его! Пусть он уйдет с ледовым караваном, Но ведь работа — плоть его души: Она его найдет за океаном, Притащит и потребует: пиши! И у стола, вернувшись из побега, Он головой на руки упадет И лишь под утро к сердцу человека Кратчайший путь, измучившись, найдет. Ни в чем нельзя идти до половины — Ведь в каждом деле, в каждом ремесле Свои высоты и свои глубины, Не знающие равных на земле. И ломка льдов на ломку строк похожа, Песок пустыни схож с пустым листом. Чем дело ближе, тем оно дороже, Тем смерть почетней, но о ней потом… Штык должен поломаться, но в сраженьи… Когда сраженный падает в дыму, Последнее предсмертное движенье Он отдает призванью своему.

1940

ЧУВСТВО

Ты возмужал. Мужают от любви. Тебе даны и нежность и суровость. Легко и трудно! Крикни, позови, Открой им романтическую повесть. Навстречу ветру двинь свое плечо — Уму теперь не выдержать удара… Так возникает ощущенье дара, Которого не чувствовал еще. Ваятелем, художником, поэтом? Достать резец, достать кусок холста, Достать перо, бумаги пол–листа — И все готово — дело только в этом. И все тебе смешно, что до сих пор Ты собственного дара не заметил. Большой и трудный разрешился спор И всем своим противникам ответил. А мир вокруг полночный, голубой И нет минуты лишней догадаться, Что это будет вечно повторяться, Что было так со всеми, как с тобой