1954

* * *

Сквозь путаницу бурелома Еще не пробилась тропа И около первого дома Едва пожелтела щепа, Свежа еще зелень болотца, И вязко под елкой ноге. Над вами не шире колодца Прорублено небо в тайге. Я знаю: с годами все шире, Все ласковей будет оно. Дома возведете большие, Пойдете вперед… Все равно Останется в памяти вашей Вот этот бревенчатый дом. Я знаю, что лучше и краше Он будет казаться потом, — Поставлен добротно и славно, А новые будто не так… Я сам на Магнитке недавно Разыскивал первый барак. И было иным непонятно, Зачем тот барак я ищу. Зачем, уезжая обратно, О времени прошлом грущу. И может, совсем бесполезно Рассказывать в этом тепле О стуже, о печке железной, О льдинках на синем стекле. Ну как рассказать вам яснее? Тайгу превратившие в сад, За юностью — только за нею! — Могли б мы вернуться назад.

1954

ПЕРВЫЕ РАДОСТИ

Спокойным будь, когда тайга Поманит гомоном бессвязным… Глубоки свежие снега. Иди. Не бойся. Не увязнем. По затесям, по ветерку Я проторю тропу лесную Навстречу глазу — огоньку Стволом отточенным блесну я. Получше многих я смогу Пробраться, веток не касаясь… Какой–то треск… Ведь это заяц. Зайчиха, может быть… в снегу — Ты понимаешь ли! — босая. И не могу! Такой чудак! Да что я — жалостлив, застенчив? Как будто — нет… Я просто так. В снегах пылает солнца венчик, Тут солнце кажется иным, Таким его не всякий знает. Тебе не кажется смешным: Снег пламя мне напоминает? Занятный, скажут, человек, Под стать мечтателям–разиням. Ну — белый снег! Ну — синий снег! А пламя не бывает синим? В печах, где закаляют сталь, Оно бывает и зеленым. Не приходилось видеть? Жаль! Сегодня взглядом удивленным На розоватый снег гляжу, Гляжу — как маленький спросонок. Я—просто так… у нас — ребенок. Я как шальной с утра брожу.

1954

* * *

Говорят, пролегают годы Меж солдатом и старшиной. Годы? Мало! Легли походы, Бой отчаянный, рейд ночной. Надо в будущем знать мужчинам, Что испытывал старшина: Между младшим и старшим чином — Три атаки и ночь без сна. Лейтенант… капитан… полковник… Генерал… Тяжелы пути. Даже вспомнить их нелегко мне, А не то что опять пройти. Стал с годами не только старше, — Стал мудрее. Вперед иди. Как положено. Дальше — маршал… Будешь? Может быть… Погоди. Не спеши. Тут не те высоты. Не мосты. Не поля. Не доты. Это — было. Не мудрено. Тут и смелость нужна иная. А какая — и сам не знаю. Знал бы — маршалом стал давно.

1955

* * *

И песня моя и хвастливая речь Тебя не могли ни пленить, ни привлечь. И понял мальчишка — напрасно старался. И вдруг растерялся, Умолк, убежал. Сперва я грустил, а когда возмужал, Решил: о несбывшемся думать не стану И в окна твои и в глаза я не гляну. И тут ты сама потянулась ко мне — Сказать собралась о какой–то вине. Моя возмужалость и грустная зрелость… Так вот ты на что засмотрелась!

1955

* * *

Я знаю, детство, ты не близко, Но все припомнить я смогу У голых гор Новороссийска На черноморском берегу, Где по утрам, в песке играя, Я ждал товарищей своих И где, ракушки собирая, Я под рубаху прятал их, Где пролетала чаек стая И где, теряя холодок, Между ребячьих пальцев таял Медузы трепетный ледок, Где летом, в жаркую погоду, Когда прибой не так высок, Ложился я ногами в воду, А головою на песок И ждал, когда — одна, другая Крутые волны, без конца С веселым шумом набегая, Коснутся ласково лица, И убирался торопливо, Когда накатывал прибой. Залив полоской голубой И виноградник над заливом Припоминаются… Сюда Водили нас, детей, бывало. Не позабыть мне никогда Прохлады винного подвала, Восторженного шепотка, Бутылки, пахнущей землею, Не позабыть никак глотка — Наперстка, выпитого мною. Старик, известный винодел, Любой бутылкой дорожил, А с нами выпить захотел И хмелем голову вскружил. То солнца южного настой, То виноградный терпкий сок, Такой пьянящий и густой, Лучом стреляющий в висок. Я по тропам бродил скалистым, Не уставая бормотал, Ловил мелодию… Горнистом Я с той поры в отряде стал. И победителем счастливым Трубил я, стоя на скале, Трубил в вечерней полумгле, И мне казалось, над заливом, Над морем руку я простер. За мною лагерный костер, И флаг над ним... Легко и верно Я ноты брал, — особый дар!　 С тех пор победный звук фанфар И полюбился мне, наверно. Потом с любимой здесь бывал (Десяток лет — немалый срок). Цветное платье раздувал Морской весенний ветерок И звал, заманивая нас, По золотым следам светил, Я точно помню: в первый раз Тогда я сердце ощутил. Гляжу я девушке в лицо И, помню, так ей говорю: «И этих гор полукольцо, И море — все тебе дарю! Прими, прошу, из добрых рук, Прими по праву, навсегда!» Сквозь шум прибоя трубный звук Опять услышал я тогда. Она взглянула: как понять ей? Серьезно я или шучу? А я схватил ее в объятья: Кружу, целую и молчу. А через год мы вместе жили, Теснились в комнатке одной. Где наши книги мы сложили Между кроватью и стеной И где я мог раскинуть руки Легко от двери до окна. Мы никогда не знали скуки, Мы дружно жили, но жена Напоминала очень часто: «А помнишь, ты мне говорил. Что целый мир мне подарил? — И улыбалась: — Как ты хвастал!» Я отвечал ей: «Погоди!» И для победы ставил сроки И то, что было лишь в намеке, Свершенным видел впереди. Какой бы ни была работа, Я о себе не мог молчать И стал с годами замечать, Что мне похвастаться охота. Да, черт возьми, жена права, Но дело, видимо, простое: Еще кружится голова От виноградного настоя. Ночами думая, курил, Сомненья всякие гоня, И сам с собою говорил, Что все отлично у меня, Что я других сильней и выше, Лишь пожелаю — и смогу. Я всякий раз фанфары слышал, Как в детстве — там, на берегу, — Хотя жена, порой с упреком, С усмешкой дружеской порой, Мне говорила: «Как высоко Ни залетаешь, мой герой, Не признает тебя столица»… Я злобу сдерживал с трудом, Потом решил: не буду злиться, Потом задумался, потом Впервые в жизни захотелось Взглянуть трезвее на себя. Но без иронии, любя. И понял я, что это смелость — С самим собой затеять спор И устремиться к новой цели И делать дело с этих пор Без грома музыки, без хмеля. И в полуночной тишине Едва не крикнул я: — Ура, Приходит мужество ко мне! Давно пора, давно пора! В нем — трезвость, строгость, глубина, Высоких замыслов порог. «А юность?» -—спросите. Она Прекрасна. Но всему свой срок. «А детство? — спросите. — Оно Забудется?» Нет, не могу Забыть, что было так давно На черноморском берегу: Ракушки, галька, птичий гам, Прибрежный крепкий ветерок… Но жить и чувствовать, как там, — Уже нельзя. Всему свой срок. И хмель тех отдаленных лет, И музыка тех давних дней — Они пленительны, но — нет! Пусть будет строже и ясней.