22 Студенческой скамьи не вспоминаю я, Года студенчества истратил я впустую — Признаться, мне дала не много та скамья. Усвоив истину несложную такую, Что дело не уйдет, по полю бытия Катясь бессмысленно, я жил наудалую, Лишь слыша изредка гуденье непогод, Лишь видя иногда, как вихрь деревья гнет. 23 Но я не обладал способностью антенны Или сейсмографа, — и разве я один! Не трогали меня дождей и вихрей смены: Гул грохотал низин, гремел набат вершин, И шепот слушали дворцов и хижин стены, — Я ж, современности недальнозоркий сын, По жизни странствовал, как перекати-поле, Своею собственной одною занят долей. 24 Мне очень жаль, что я прошел полуслепым Туманные года, чреватые великим! Но в день прозрения вдруг расступился дым Над современностью, над людом многоликим, И понял я тогда, чем был он одержим — Родимый мой народ, томимый гнетом диким, И все я понял сны, какие видел он Во мраке тягостном столыпинских времен. 25 Тот мрак еще давил, хотя рука Богрова «Петра последнего» к могиле привела. Меж молодых людей (о панычах здесь слово) Цветами гнусностей отрава расцвела, А на полях войны — здоровая основа — Простой народ страдал, и кровь его текла, Чтоб «джоны» разные не чересчур скучали, Чтоб прожигали жизнь, не ведая печали. 26 А Родионов сын — ровесник мой — Иван, С которым раков мы немало наловили, В окопах холодал, глотаючи туман, И по лицу его нередко вши скользили, Пока он не погиб от двух нежданных ран (Историки о них нигде не говорили). В Таврическом дворце, кадет и друг основ, В те дни витийствовал профессор Милюков. 27 С распутным Гришкою, с бездушным Николаем, С учтивым Штюрмером, с Родзянкою тупым Плыла монархия. Те годы вспоминаем, И видим море слез, и видим снег и дым. И зарева зажглись над неоглядным краем,— Восстал народ. И там, где стало всё иным, Но где до этого дышало всё позором, — Десница Ильича труда открыла форум. 28 Листок, каких мильон на дереве земном, — Благодарю судьбу, что я не оторвался От ветки родственной, что слышал первый гром, Что был свидетелем того, как мир менялся, Как в испытаниях, в кипенье боевом Народ ликующий к вершинам поднимался… Но приходилось мне немалый сделать путь, Чтоб, молодость догнав, себе ее вернуть.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ

1 Как листьев караван, подхваченный теченьем, Дни юности моей уплыли чередой, Хотя отнюдь не весь я мог бы с одобреньем Их свиток развернуть, хотя за них порой Случалось мне платить и грустным размышленьем И тайно пролитой горячею слезой, — Но и печальных строк, хоть плачу, не смываю И, милая земля, тебя благословляю![170] 2 Благословенна будь! Ты, юная всегда, Жизнь подарила мне — мир предо мной раскрыла, И в предрассветный час, когда не спит вода, Ты крыльями меня цветными наградила, Чтоб, из родимого я вылетев гнезда, Взмыл в небо свежее, где облака — ветрила. Ты, мне наставницу в искусстве замени, Стихотворения писала за меня. 3 В томленье чернозем. Фиалка молодая Сквозь листья старые встает в весенний срок, Дубравы ждут грозы, к ней руки простирая. И свой наладил свист чирёнок-свистунок, И кони где-то ржут, и, ярче слез сверкая, Березовый течет, за каплей капля, сок, И юность на мосту кленовом смотрит в воды, И снится ей любовь и смелые походы. 4 Не сказанным еще я говорю словам: «Вы стали для меня моей блаженной мукой! Быть может, расточил я вас по пустякам И не польетесь вы симфонией стозвукой, А впрочем, может быть, утрачен вкус к стихам Самой поэзией — богиней сребролукой, — Так прежде я б назвал ее на древний лад…» Вот и по-новому мои стихи звучат! 5 Здесь обнажение я применил приема Случайно, но себе поставил я на вид: Когда строка твоя сто раз уже знакома, Ни в чьей душе она огня не возбудит, И если свистунки, томленье чернозема И аромат цветов, любезный мой пиит, Родят в читателе какое-нибудь чувство, — Заслуга в этом всем не твоего искусства! 6 Конец был февраля. На крышах снег чернел. Чирикал, как дитя, воробушек несытый. Я спал над книгою, когда ко мне влетел Приятель мой — студент, бездельник знаменитый. В одно мгновение он выпалить успел: «Отрекся Николай!.. Ей-богу! Посмотри ты, — Свершилось! Настает эпоха из эпох…» Так и посыпались слова, что твой горох. вернуться

170

Строфа построена на реминисценциях из пушкинского стихотворения «Воспоминание».