13 Бывало много там и желто-голубых, Покрывших свой народ впоследствии позором,— В земле далекой гнить уделом стало их, А слово доброе прошло оралом спорым От края ближнего и до веков иных, По всем родным полям, по всем родным просторам, Вспахали почву нам Тарас, Сковорода, И светит нам, живым, — бессмертная звезда! 14 Гремел там грозный бас Цесевича Платона, Сердца «Посланием» Садовский потрясал… Когда ж закрыли клуб блюстители закона, Микола Лысенко нежданно вдруг завял…[143] Но всё же удалось преодолеть препоны, И клуб украинский опять работать стал Под мудрой вывеской: «Семья» — «Роди́на» (или По-русски — «Ро́дина»), — его и разрешили[144]. 15 Я был мечтателем. «Мечты» — плохое слово! Оно затрепано. Как жизнь в него вдохнуть? А трудно без него. Едва вздремну — готово: Вода передо мной течет в далекий путь; В далеком далеке ни облачка седого; Зеленоватый линь сквозь голубую муть Чешуйкою блеснет. Удилище сжимаю Рукой дрожащею… секунда — и поймаю! 16 Мечты! Мечты! О чем я только не мечтал, Я в детстве о каком не думал только деле! Решив стать столяром, тесал я и строгал У дядюшки Кузьмы, а годы подоспели — Летательный снаряд с Яськом изготовлял (О, добрых братьев Райт старинные модели!), Качаясь на ветвях, я полагал — вот-вот Взовьется в небеса мой гибкий самолет. 17 С такой фантазией, богатой бесконечно, Бежать в Америку нам было ни к чему. Сидим с Яськом. «А ну, брат Ягуар, конечно, С тобою лассо! — так я говорю ему, Яську. — Подай его!» И вот мустанг беспечно Пасется меж саванн; к мустангу самому — Совиное Крыло — лечу ветров быстрее, И звонкое лассо уже на конской шее. 18 Я верен удочке, от доброго ружья Вовек не отрекусь, хотя другие страсти Не раз владели мной, любезные друзья! — У ягод и цветов бывал я в милой власти. Хоть окулировать [145] не выучился я, Зато копал, сажал и был силён по части Подвязывания. На склоне лет ко мне Вернулась эта страсть в поселке Ирпене. 19 Теперь там Фриц иль Ганс, а то и наш иуда — Предатель староста, фашистский временщик, И письма милые, как червь, грызет — паскуда, И точит — негодяй — страницы милых книг. Забрался в ягодник, пред ним клубника — чудо, Такой не видел он, хоть к чудесам привык!.. Но скоро и костей мы не отыщем фрица[146]. Прошу мне разрешить к клубнике возвратиться. 20 Удачно разгадав селекции секрет, Клубнику вывел ту приятель мой из Сквиры. Большой оригинал, влюбленный, как поэт, В гибридизацию, — цветы готовит миру Он новые. Хотя зовется Магомет, Но он украинец, в хорошем смысле «щирый», То есть доподлинный. У нас немало слов Спасать приходится от разных пачкунов. 21 Не мусульманин я, но чтил я Магомета. Рабочий стол его я описать бы смог, Не пропустив на нем ни одного предмета: Секатор здесь, а там сухих цветов пучок, Вот письма собраны Мичурина, а это Сам Дарвин между книг. Но яблок пряный сок, Но розы красные, что как огонь пылают, Мне более всего о нем напоминают. 22 Так вот, я в Ирпене, дав повод для острот Миколе Бажану (он говорил: «Какая У вас фантазия! Боюсь, ваш огород, Максим Фаддеевич, — мечта, притом… пустая!»), Клубнику сквирскую (шел сорок первый год) На грядки высадил, болтая, напевая… И первый урожай моих ирпенских гряд (Уж началась война) был сказочно богат! 23 С проклятым недругом свой счет у нас особый — Будь прокляты его кормилица и мать! Всё, чем дышали мы, враги в порыве злобы Пытались осквернить и ядом напитать… Но веры в наш народ, я знаю, не смогло бы Ничто меня лишить, и сладко мне сказать, Хотя, признаюсь вам, и страшно мне открыться,— В великом подвиге есть и моя частица! 24 Средь увлечений всех, оставленных давно И не оставленных, и главных и не главных, О музыке забыть мне было бы грешно: Всегда я был в числе поклонников исправных Искусства музыки, и все права оно Имеет на меня, себе не зная равных! Я говор струн люблю, и был всегда мне люб Затрепетавший звук прозрачно-ясных труб. 25 Живя у Лысенка, новейшего Бояна (Из львовской взят «Зорі» подобный титул мной), Буквально я пьянел от звуков фортепьяно И на цимбалах сам наигрывал порой — Я в дар их получил от самого Ивана — Не лишь «Ой на горі» иль «Казачок» простой, — Свое играл и был счастливей всех на свете. (Он за двугривенный купил цимбалы эти.) вернуться

143

После смерти Лысенка высказывали мысль, что закрытие украинского клуба усилило его сердечную болезнь и в конце концов привело к тому, что нить его жизни оборвалась.

вернуться

144

В самом деле, назвав клуб «Роди́на» (т. е. по-украински — семья, род), что на русском языке читалось как «Ро́дина» (отечество, отчизна), украинская общественность в Киеве добилась нового открытия своего клуба. Царские чиновники бывали не очень сообразительны.

вернуться

145

Окулировать — делать прививку «глазком», т. е. посредством почки культурного растения.

вернуться

146

Писались эти строки в страшную пору фашистского владычества на Украине. Теперь, в дни освобождения нашей земли, выяснилось, что в ирпенском домике помещалась полиция.