Любил он запахи — и всяческой травы Натаскивал в курень, в шалашик свой прибрежный, Где отдыхал порой, где б отдыхали вы, С большой охотою отдавшись лени нежной; Там часто «Всадника» читал «без головы» Денис Исакович, но, рыболов прилежный, В моря далекие всем сердцем был влюблен: «Пиратами морей» зачитывался он. 8 Душа Денисова и книги признавала, О приключениях любил читать рыбак. Признаться, знаю я писателей немало, — Всё на устах у них Гомер, Шекспир, Бальзак, А под подушкою покоится, бывало, Рассказ о сыщиках, роман о сотнях драк: Вития без ума от Ната Пинкертона, А в лучшем случае — Дюма его икона. 9 Уже не говорю, что был Денис певцом, Что в пенье затмевал он самого Богдана. Позднее я узнал еще и о другом: Он сердцем обладал отнюдь не истукана. Везде ходил рассказ почтительный о нем, Что он у самого учился Дон-Жуана, Что пальцы не клади ему — Денису — в рот И что доставил он кое-кому хлопот. 10 Прошу прощения, блюстители морали: Признаться, я порой и сам нетверд был в ней, Но к пуританству всё ж склоняюсь в идеале, Хоть, может, седине обязан лишь своей Тем, что несу теперь суровые скрижали Безумной юности, ослепшей от страстей… А впрочем, я боюсь — друзья воскликнут хором: «Ишь завернул куда! Нет, ты не censor morum!» [139] 11 Ну, словом, обладал наш добрый Каленюк, Денис Исакович, горячим, пылким нравом. Он — чести рыцарской подчас наивный друг — Любил поговорить и спорщиком был бравым, Любил, чего таить, и рюмок дружный звук (По малой пропустить считал он делом правым), И ложки вырезал, искусством тем хвалясь, — Лентяем не был он, но жил не торопясь. 12 Зимою у окна, в убогой сидя хатке, Фруктовым саженцем он похвалялся мне В саду малюсеньком, чей вечно не в порядке Был низенький плетень, а в хатке на окне Грустили фуксии и кактус (он не в кадке, В горшочке изнывал и смирен был вполне). Он здесь присутствовал — всей роскоши замена,— Как славный баобаб добряги Тартарена! 13 Любил дарить Денис, — всё раздарить он мог. С уловом неплохим идет с пруда, бывало, Зацепит встречного, найдя любой предлог, Беседу заведет со старым или малым, Придумает дела. Минут пройдет пяток, Он о делах забыл. Улыбка заиграла. «Примите, — говорит, — подарок рыбака; Рыбешка мелкая!» А линь-то — с боровка! 14 Не составлял Денис меж прочих исключенья, Ведь щедрость — бедняков главнейшая черта. Никто не подвергал его рассказ сомненью. Рыбак рассказывал, как в юные года Он окунька поймал. Не рыба — загляденье! За годом год бежал, едва ли не в кита Та рыбка выросла, приняв размеры чуда,— К дням юности моей она достигла пуда. 15 Лихих охотников и ловких рыбаков, Прошу меня простить, зовут у нас вралями. Но я поэтами их называть готов, Воспламененными своими же словами, В которых дивный мир прекрасней всех миров. Ну, чем бы жил Денис, бедняк меж бедняками, Когда бы не седлал крылатого коня, Из ночи день творя и чудище из пня? 16 Но представляю вам мечтателя другого: Пред вами музыкант — сапожник Родион Васильевич Очкур. Печально, бестолково Свисает ус один, второй же, чтобы тон Геройский задавать, подкручен вверх сурово… Тихонько выгребешь на голубой затон — И вдруг из камышей на водяной дороге Редько покажется индейцем на пироге. 17 Каскетка с пуговкой (таких уж больше нет), Другого картуза на нем не помнят люди. Кивнул он, как велит рыбацкий этикет, И по-сибирски вдруг воскликнул: «Клёв на уды!» Откуда это всё?.. Бродяга и поэт, Он путешествовал, ни хорошо ни худо, Золотоносные объездив берега, — Четыре года с ним была дружна тайга. 18 Начнет рассказывать, рассказ течет богатый Про уток северных, гусей да лебедей, О том, что как-то раз подстреленный сохатый Его едва не смял, про рыб и про людей… Очкур хвалил Сибирь, а всё ж родная хата Влекла его в тот край, который всех милей. Вернулся он домой, соседям объясняя: «Сибирь-то хороша, да там мошка́ лихая!» 19 Возможно, мошкара была тому виной, Что Родион с тайгой счастливой распрощался,— Но вскрыл его письмо наш писарь волостной И собутыльникам «под мухой» похвалялся, Что знает хорошо, чем дышит наш герой, Что будто бы в письме любить он вечно клялся: Влюблен был Родион Васильевич Очкур… И писарь волостной хихикал: «Ишь, амур!» 20 Я допустить могу подобную причину, Хоть шутки писаря не слишком уж смешны, — Что кошечкою звал дебелую Мокрину Охотник в том письме из дальней стороны… Но, думаю, его влекло на Украину: Она его звала всем звоном той струны, Какая замолчать лишь вместе с сердцем может И нежность к родине в разлуке с нею множит. вернуться

139

Censor morum (лат.) — суровый судья, блюститель нравов.