ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

© Перевод В. Державин

Як нема в кишені злота, — Не соромиться наш зух! Бере на́борг у Беллота…[124] Но, конята! Далі в рух! Польська балагульська[125] пісня.[126] Пискливый чертик в ротике ребенка — Вещь нудная. Мой сын еще в пеленках Его боялся — то-то сын-мудрец! Он с ним не свяжет, как его отец, Контрактов [127] в Киеве, с базаром конным, Со снегом мокрым, с кленом удивленным, Со старым домом, с криком торгашей И с пряником, который для детей Всего вкуснее, — лакомством убогим. Сын встанет на окрепнувшие ноги, Потом науку мудрую пройдет; Меж вороха отцовских книг найдет Он всеми позабытую книжонку И, в изумлении раскрыв глазенки, «Контракты» слово прочитает там. Меж тем, читатель, довелось и нам «Контрактов» запоздалые затеи Увидеть в детстве. Искренне жалею, Что на уэллсовой машине[128] вас К тем дням я не могу умчать сейчас, К тем дням, когда гудел весь Киев пьяно, Когда кареты, брички и рыдваны — Всё, как река, по улицам текло. Как хорошо, что время то прошло И никогда не возвратится боле! Ведь это ж крепостной — презренный, голый, Слезами, кровью замесивши пот, Дворцы построил для своих господ, Где панство, в бархате, в шелках расшитых, Встречало виртуозов знаменитых, Играло в карты, где вино текло Рекой, хоть заморенное село И за год денег тех не собирало, Что здесь за сутки дама рассыпала, Швыряли «контракто́вичи»-паны! Теперь скажи, любитель старины, Ты не хотел бы «коррективов» этих? Окутанный туманом, на рассвете Старинный тихо движется рыдван; Его на сани Замитальский-пан Поставил мудро, едучи в дорогу, — За жизнь свою поездив очень много, Весне не доверял он с давних лет. С ним здесь лакей и старенький поэт Тибурций, носом в полусне клюющий; Он улыбается на всякий случай, Чтоб даже и во сне не пропустить, Коль Замитальский вздумает сострить. Однако пан (что можно счесть за диво) Ни ядовитой шуткой, ни игривой Обмолвиться не хочет: всё молчит, Попыхивая трубкой, да свистит Лихой мотив, поглядывая хмуро. Кто человека изучил натуру, Тому уж это был бы верный знак, Что выдумщик, гуляка и чудак, Не уступавший славному «Коханку»[129], Не с той ноги поднялся спозаранку, — Тибурций даже знает, почему: Печальный вид мерещится тому — Продажа родового их именья. Но нет! Он на «контрактах», без сомненья (А где и как? Черт знает — где и как!), Наверняка обманет тех собак, Что кличут кредиторами! (Отмечу — Так Замитальский говорил…) Навстречу Любой дурак не крикнет во весь рот Противного и гадкого: «Банкрот!» А дальше что?.. Но как всё это сталось? Жилось так хорошо! Пилось! Гулялось! Мужик пахал. А дочки мужика Увеселяли пана-добряка, И низко кланялись ему соседи При встрече на пирушке иль обеде! И сразу — на! В веселье и гульбе Аукционом мерзостным тебе Какой-то запаршивевший чиновник В нос тычет! Кстати: надо безусловно Игру с медведем нынче ж воскресить. Да нет… не время! Нечем заплатить!.. Запас дорожный на санях тяжелых Привязан сзади. Всё ж к разряду «голых» Пан Замитальский не принадлежит: Там целый погреб ценных вин лежит, Окорока — на удивленье свету, И золото! Ох… золота и нету! Так! Разве малость… кучка векселей Неверных. А! Проклятье! Сто чертей! Когда-то у него гремели звонко Червонцев жарких полные бочонки, Поставленные рядышком в санях! А тронувшись в поход, он на торгах Купцам швырял червонцы — не иначе, — Ни разу в жизни не забравши сдачу, Что подобает только торгашам. Фи! Сдачу брать!                           Теперь зачем-то сам Он в Киев тащится, себе на диво, В соседстве с обезьяною плешивой (Так звал он Аполлонова слугу — Тибурция), что, выгнувшись в дугу, Храпит иль треплет языком досужим! И — вообще: зачем? Кому он нужен — Весь этот мир? И небо? И поля? Вся эта снегом скрытая земля? Вороны эти на столбах дорожных? И все повозки всех панов вельможных, Что по дороге тянутся гуськом? Бывало раньше: с радостным лицом Знакомых Замитальский обгоняет, С одними шутит, прочим — лишь кивает, Поглядывая гордо на чужих; А сколько панн, бывало, молодых Съезжалось в Киев с мыслью о супруге, Оружием имея стан упругий Да очи-стрелы!.. Только глянет он — И снег лица румянцем обагрен, И глазки вниз потуплены… Эх! Где ты, Пора, когда, по-старому одетый, Он в шумных залах полонез водил! У первых женихов он уводил Партнерш на танец — так, для смеха, сдуру… Липинскому[130] его фиоритуру Не постеснялся… Снова сердце ныть Как будто начинает (ненароком Толкнул Тибурция, а тот под боком Храпел вовсю)… Эге! Да он прилип — Не отдерешь! Прирос ведь, как полип! Поэт, подумаешь!                                Но в ту минуту, Долину миновавши, сани круто Рванулись в гору. И навстречу им Вдали блеснул узором золотым Высокий, стройный и лучистый Киев. Про Гедиминов тут и про Батыев Невнятно вдруг забормотал поэт, Очухавшись. А Замитальский: «Нет! Довольно киснуть! Ну-ка, хлопче,                                                            z bicza!»[131] И вот вспорхнула с быстротою птичьей Надежда, по-былому молода: «Как! Покориться? Сдаться? Мне? Ну, да! Не из таких!» Валит валом, бушует Приезжий люд. В блестящих, пышных сбруях Вдоль улиц кони быстрые летят, У лавочек приказчики кричат. Блестя гербами, катятся кареты (Теперь, читатель мой, уже нигде ты Сооружений не найдешь таких), Они невест привозят молодых Под взглядами мамаш благочестивых, И шарабаны панычей гулливых, И брички Бросмана[132] гремят кругом Весь день, без устали… А вечерком Поет какая-нибудь Каталани. А патриоты тихо про повстанье Речь тайную по уголкам ведут. Днем снова — покупают, продают, Плутуют, женихаются, условья Подписывают. Вечерами вновь их В театре мы встречаем, где «Бандит Венецианский» воет и гремит, «Свет» отражая, никогда не бывший. А те спешат по улочке утихшей Туда, где можно и водчонку пить, Да и любовь недорого купить (Тайком — второе, первое — открыто), Тех поит ресторатор знаменитый Венгерским крепким и клико со льдом… Вот и Марьян с «Кирилом-казаком»,— Хотя, бедняги, денег не швыряют, Зато везде, конечно, поспевают, И каждый (то-то рыцарская кровь!) Ввязаться в умный разговор готов. Лишь только бы компания нашлася… Еще носить не кончив траур, Стася, Однако, тоже с теткой прибыла На ярмарку. Серьезные дела У ней здесь были. Правда, танцевать ей, Пожалуй, рановато, — но крылатый За нею мчался кавалеров рой С изящной лестью, с шуткой записной Повсюду. И однажды, в миг счастливый, Гуляя как-то с тетушкой болтливой, Весенним ясным днем ослеплена, С Марьяном повстречалася она. Марьян ей молча, низко поклонился. Но разговор немой в глазах родился Меж ними. Правда стала им ясна: Он вновь любил. Любила и она,— Ведь горяче́й еще любовь пылает, Когда размолвка милых разлучает, А ревность только дразнит, как вино Наш аппетит (твердят о том давно Писатели, всё доказав умело). «Пить — дело панства, есть — холопье дело!» — Вскричал Марьян, подняв бокал вина. — А правда — в кубке, значит, пей до дна! И «балагулы» — по бутылке братья — Пьют (кто — в кредит, а кое-кто и платит). «Еще вина!» — кричат наперебой. Но вечереет. Двинулись гурьбой И очутились все в концертном зале. И вот он сел, волшебник, у рояля[133] И, волосы откинувши рукой, По клавишам ударил — и волной Вихрь пролетает по клавиатуре. Еще не буря — вздох далекой бури, Но замерли сердца!.. Уже болят От радости и страсти… Вот — гремят Вдали грома́ и громоздятся тучи!.. Как нестерпимо знойно!.. Вновь могучий Бьет клавиши властительной рукой. …И налетает звуков дивный рой, И ширится… И по стене высокой Бегут миры… О чародей жестокий, Мучь сердце, мучь! И проклят будь покой!.. И всё погасло.                         Кто ж, такой смешной, Здесь кланялся и кланяется снова? Кому?.. Еще средь скопища людского В хлопках холеных бархатистых рук Не догорел последний, черный звук, А уж кругом стрекочут: «Знаменито! Чудесно! Сколько силы!» И разбито Очарованье.                      Вновь он сел. Журчит Лесной поток. Далекий лес шумит. Бежит по листьям ветер легкой трелью. В ручье на солнце плещутся форели. К воде склонилась девочка, пред ней Сверкает чистым зеркалом ручей, Чтоб юный образ мог в нем отразиться… Неужто эти томные девицы И барыни, что здесь сидят вокруг И дружным хлопаньем лилейных рук Встречают иностранца-чародея, За пустяковую вину умеют Служанок дома по щекам хлестать? Кто мог бы здесь уверенно сказать, Куда он сам отправится с концерта? «Я карты брошу только после смерти!» — Так музыкант прославленный сказал. Что ж удивляться, коль его застал Пан Замитальский в клубном кабинете, Где счастья легкого искали эти, А те — ну, просто проводили ночь. Но, конкурентов оттеснивши прочь, Артиста, усадив за стол зеленый, Доклевывал какой-то князь. Крапленой Колодой (за спиной ходил слушок) Орудовал удачливый князек, Но что с того…                         Средь сизого тумана Пан Замитальский отыскал Марьяна, Который с неизменным «казаком», С каким-то спившимся вконец панком Играл азартно, ставя по копейке… И тут у Замитальского идейка Сама собой родилась: «Сделать свой Театр!» Счастливый замысел такой Был порожден отменным аппетитом. Теперь-то он заткнет уж всем несытым Заимодавцам глотки! Весь народ К нему повалит! Панство понесет Червонцев груды, кипы ассигнаций! Смелей за это дело надо браться, Побольше лишь «наяд» и «нимф» собрать, Таких, чтоб… руки начали дрожать, Когда посмотришь! Есть среди крестьянок Такие… свежие!.. ……………………………………                             Встает туманный Рассвет. Табачный синий дым висит Пластами в комнатах. Марьян сидит, Вдруг протрезвев, всё проиграв к тому же. А Замитальский, улыбаясь: «Друже! Тебе готов я проигрыш простить, Но… лишь одно хочу я получить… Я думаю — тебе не всё ль едино? Отдай мне эту… как ее?.. Марину!.. И всё назад получишь, так и быть». Марьян привстал:                      «Прошу вас не шутить!» Но через час — сменилася картина… И вскоре к Замитальскому Марина В навечное владенье перешла. …Осклизлая, сырая ночь была, Когда Марьян осклизлыми словами Марине всё, потупясь, рассказал. Но только он да мрак сырой узнал, Какая кара ждет его отныне: Кровь вольных предков вспыхнула в рабыне, Встал за спиною тенью мститель-дед, — И пану бросила она в ответ В лицо горящей жаркой головнею Проклятье, ненавистью налитое… вернуться

124

Ресторатор Белльот переезжал на время контрактов из Бердичева в Киев. (Контракты — см. ниже.).

вернуться

125

Балагула — возчик. В переносном смысле «балагулами» называла себя разгульная польско-панская молодежь, нередко с известным налетом шляхетской, а то и украинофильской романтики, любители веселых приключений, пьянства, ярмарок, лошадей. Эпиграф переведен Б. Тургановым.

вернуться

126

Пусть в кармане нет и злота — проживем мы как-нибудь! В долг добудем у Белльота… Эй, лошадки! Дальше в путь! Польская балагульская песня. — Ред.

вернуться

127

Контракты — в прошлом ежегодная ярмарка в Киеве, куда съезжалось множество помещиков.

вернуться

128

Уэллсова машина — см. его роман «Машина времени».

вернуться

129

«Пане Коханку» — так прозвали, за излюбленную его поговорку, польского магната Карла-Станислава Радзивилла — кутилу, шутника, любителя пиров и празднеств.

вернуться

130

Кароль Липинский (1790–1861) — известный скрипач.

вернуться

131

«Pal z bicza!» — «щелкни кнутом, бичом!» Это считалось у старого польского панства особым шиком.

вернуться

132

Брички Бросмана — изделие знаменитого мастера Бросмана из Галиции.

вернуться

133

Здесь представлены некоторые черты знаменитого композитора и пианиста Ф. Листа, который бывал и выступал в Киеве во время контрактов.