2 Наивный люд в Шампани светлой пас Наивные стада. Дрожали росы, Пел колокольчик. Что же стоголосый Стон от веселой восходил земли? Зачем они — дофины, короли И рыцари под шлемом, в латах тесных — Не шли искать на землях неизвестных Жен и добычу? Что ж, озлоблены, Копытами грабительской войны Они здесь виноградники топтали И подданным несчастным не давали В убожестве поля свои пахать? Зачем же Каина легла печать На Франции спокойный лик?                                                    Пожары Сметали села. Словно голос кары, Звучали трубы грозные в боях, А там, средь трав, средь свежих трав, в цветах, Казалось, созданных лишь для влюбленных, Добычу сладостную — дев плененных — Терзал солдат бесстыдный произвол, И цвет, что для любимого расцвел, Рука насильника порой срывала. Напрасно горькая тоска звучала, Летя стократным эхом в синь небес, Напрасно весь народ молил чудес И возвещающего мир виденья, — Никто не знал: придет ли избавленье? Но девушка с пастушеским жезлом Для родины отцовский бросит дом: Нет, не пасти ей коз по косогорам! На вороном коне, блистая взором, В одежде белой выедет она… И перед нею склонится война, И свой ковер победа ей расстелет. А ты, моя пастушка, неужели Тебе, Марина, больше нет пути И из родных лугов должна идти Ты в роскошь золоченого покоя? Не для борьбы, не для восторгов боя Пастушью долю бросишь ты свою! Хотя бы в сладком изнемочь бою! Хотя б сгореть тебе, как та сгорела! Нет мед хмельной нетронутого тела Здесь жадно выпьют дряхлые уста, И песенка умолкнет, так проста, Что в свежей утренней росе родилась… Марина! Сердце! Ты не утопилась? Знай — уж растет и шлет тебе привет Не дева Орлеанская, о нет! Та, что ее прекраснее. Та дева Народом зачата в годину гнева, Средь молний, грома, плещущих зыбей… Она растет и уж не королей И не дофинов от беды спасает — Невольников на вольный пир скликает! Эй, бедняки из сел и городов! Уж блещет день, и плещет стяг, багров, И он несет, подобную пожару, Месть угнетателям и сытым кару, И радость нам, свободным на века! И потекут народы, как река — Одна река в родное всем нам море,— И стон ваш, ваши муки, ваше горе, И слезы, что веками сердце жгут, По всей земле как розы расцветут. 3 Один Марко́ лишь пану угождает. Чуть только пан капризный пожелает (Подагра, старость — всё его гнетет) Поехать прокатиться — запряжет В рыдван любимых скакунов-арабов, И — но, любимые!                                Марка́ Небабы Никто б не мог на свете превзойти! Шумят леса, стучат мосты в пути, Змеею извиваются дороги, И солнце лошадям ложится в ноги, А он сидит, красивый, молодой, Тугих вожжей уверенной игрой Он пана-конелюба утешает. «Тот кучер — кто коней натуру знает!» — Пан Пшемысловский говорить любил. А в лошадях на волю рвется пыл: Летят как вихрь, послушные, как дети, — Ведь им Марко понятней всех на свете, Хоть большей частью он привык молчать. Быть кучером — не песенки писать! Лишь для того, чтоб разойтись с шаблоном, Его я не зову Автомедоном[108]. А дед Марка — тот виды сам видал, Когда народ, как буря, бушевал, Собравшись освящать ножи в дубраве, Когда Зализняку в великой славе Десницу подал Гонта. Средь бойцов, Кого пророк пел пламенем стихов, Детьми и сыновьями называя И славою нетленною венчая,— Кондрат Небаба самым первым был. Себе Марко в наследство получил Движенья гордые, и взор, что светел, И смелость — самый лучший дар на свете. Уж не одна, грустя наедине, — Лишь едет он иль бродит в стороне, — Посмотрит, покраснеет, улыбнется, Да так, что сердце пламенем займется. Эх, друг Марко! От девичьих бровей Добра не жди!                        Раз возле тополей Марину встретил он. Она шла в поле Копать картофель…                              Сердце! В сладкой боли Что вспомнило ты о беде былой? И почему весеннею травой На стоптанной дороге у березы Растут забытые мечты и слезы На месте том, где всё уже прошло? Что говорить!.. Раз наш Марко в село Приехал с паном. Глянула Марина, Он поглядел — и в этот миг единый Для них обоих сотни лет прошли… Поехал, оглянулся — и в пыли Исчез. А солнце, грея по-иному, В сверканье шло по небу голубому. Тибурций как-то сравнивал гарем У пана Людвига (пора нам всем О многом говорить уже открыто) С букетом пышным: роза Феокрита, Вербена, лилия, фиалка — там Среди цветов. И пан Тибурций сам Сорвать цветочек согласился б тоже, Хоть постарел, с голодной мышью схожий Истлевшим, дряхлым кожушком своим, Который чуть ли не родился с ним И пригнан, как его вторая кожа… Но нет! На пана вовсе не похоже, Чтоб поступался собственным добром. И так уж панычи юлят кругом, Стремясь хоть каплей меда поживиться, — Напрасно! Ничего им не добиться! Вот и теперь (мечтал старик поэт, Облизываясь) свеженький в букет Попал цветок — и милый и невинный! А что цветочек тот зовут Мариной, Узнал он — и разок ей подмигнул… Ишь старикан! На что он посягнул! И пан Тибурций, завистью сгорая, Стал молчалив, гостей не замечая, Не слыша, что толкуют сгоряча, Поглядывая лишь из-за плеча Туда, куда настойчиво и странно Пытливый взор Густава и Марьяна Не раз уж с любопытством забегал… «Ай, Людвиг! Вот конфеточку достал!» А что ж Марко? Не торопись, читатель! Я обо всем сказать успею кстати И каждого дорогой наделю; А так как более всего люблю Я строй эпический, широкий, вольный, То взор внимательный стремлю невольно Туда, где гулко щелкают бичи. Где бьются об заклады панычи, Где Замитальского трясется пузо… Благослови ж меня, родная муза! вернуться

108

Автомедон — в «Илиаде» Гомера — правил лошадьми на колеснице Ахилла. Идеальный кучер.