ГЛАВА ВТОРАЯ

© Перевод В. Рождественский

Коло броду беру воду, По тім боці — мої карі очі! Там козаченько коня напуває Та на цей бік поглядає[107]. Песня 1 Однажды как-то, за недолгий час До скачек, — а они на днях как раз Должны начаться, — на пекарне челядь Сошлась. Был час, в который тени стелют Постель для ночи в голубых шелках. Вишневый сад — он был еще в цветах, — Дань первую отдав гудящим пчелам, Дремал и грезил. Где-то там, над долом, Чуть слышно было песню: в поводу Вели коней в ночное. На пруду Сбиралось на беседу жабье племя. Эх, братцы! Иль забыли вы то время, Когда нам юность до зари уснуть Не позволяла? Как светился путь Меж черными безмолвными дубами! Бог с ними, с теми давними годами: Они прошли — и отшумел их шум! Рассказчик неустанный, дед Наум, Знаток вина и кухонных изделий, Быль с небылью сплетал (мели, Емеля!), Недаром старый с ведьмами знаком, Что в кошку превращаются, клубком Под ноги скачут, людям козни строят, Коров в подойник черной ночью до́ят. Днем женщины они, их не узнать, Хотя горазды языком трепать,— Да весь их род в том деле одинаков… А вспомните злосчастных вурдалаков! Ведь одного Наумов брат, Матвей (Не верите? Вот бог меня убей! Герасима-покойника вы сами Спросили бы!), застукал под сенями И топором с размаху порубал. Потом Петро искал и перестал Искать сынишку: словно канул в воду! И сам Наум ту бесову породу Разок видал. Уже который год Об этом помнит: в церковь шел народ, Спеша на свадьбу поглядеть. Микита (Он всё, бывало, ходит деловито И крутит черные усы) к венцу Маланку вел! Уже и пан-отцу Сказали, напекли и наварили, Бочонок с оковытою купили В корчме яхнянской, все уже сошлись, — И на́ тебе! Откуда ни возьмись, Явился дед, махнул вот так рукою, Сверкнул глазами, топнул раз ногою — И весь народ в смятении примолк: Глядят — Микиты нет, лишь серый волк Завыл возле Маланки, приласкался, Потерся о колени и убрался, Через дорогу прыгая. А дед Растаял, словно снег, — пропал и след! Развеялся, что дым. Вот как бывало! Да и теперь у нас чудес немало По свету ходит…                          Дальше перешло На то, о чем, и спать ложась, село, И подымаясь, думало: такие Ловили жадно слухи кре́постные — Казалось им, что скоро день придет, Когда… Об этом уж поет народ, Да потихоньку — и у стен есть уши, — Когда уже их больше не задушит Насилье панское. Мол, написал Бумагу царь про волю, да украл Бумагу эту кто-то… Только скоро Придет она… Любили разговоры О том, как бился храбро гайдамак. Вставал перед глазами буерак, Степная ночь, стреноженные кони И острый, освященный нож в ладони. «Эх, кабы нам!..»                   — «Цыц! Надо помолчать! Теперь уже совсем недолго ждать Поры желанной. Только б Кутернога, Подлиза, панский пес…»                                — «За ним, ей-богу,— В речь старших молодой словцо ввязал,— Пан спозаранку нынче посылал, Чтоб из села к нему живой рукою Привел Марину…»                          — «Как? Дитя такое?» — «Ну да. Годок шестнадцатый уж ей На днях пойдет…»                                Костра лесного злей, Наум вдруг вспыхнул. Как стрела из лука, Была та новость. Внучка! Что за мука! Мариночку! В усадьбу! Негодяй! Уж он ее приметил! Да пускай Он с теми забавлялся бы, кто знает, Зачем их пан в покои призывает, Те немощную греть умеют плоть… Ах, если б лысый череп расколоть, Добраться до очей его проклятых! Молчит Наум — затем что ночь у хаты И кто-то под окном уж шелестит… Здесь каждый горе про себя таит, Нужда от всех скрываться приучила, Мариночка моя! Ребенок милый! Бывало, подарит ему судьба Свободный час (порой и у раба Свободная минутка выпадает) — Наум скорее свитку надевает, В платок гостинец завернет едва, Идет в село: там дочь его, вдова, Встречает тотчас старика поклоном, И он подарок достает смущенно Из-под полы. И резво, словно мышь, Что вдруг, дневную нарушая тишь, По хате пробежит и в норку снова, — Так девочка мелькнет — то у слепого Окошка, то у двери, у печи… «Ну, угадай, Маринка, калачи Или другое в узелочке этом?» Его лицо морщинками согрето, Как будто сетью солнечных лучей В осенней синеве…                                И сыновей Сумел своих он вырастить когда-то, Да где они?..                       Пирожное, цукаты, Украденные с панского стола, — Украденные! — лакомка брала Ручонкой и проворно разгрызала… Ах, для того ль росла и вырастала У ней коса, пушиста и густа, Чтоб мышка для пузатого кота Добычей стала? Нет, не знать пощады!.. Наум молчит. Еще молчать нам надо: Но он не за горами, грозный час! вернуться

107

Возле брода беру воду, на той стороне — мои карие очи! Там казак коня поит, да на эту сторону поглядывает. — Ред.