— Да какой он мне друг, — усмехнулся ожидаемо тот, — К тому же, ты ему отказала?

Неужели я слышу вопросительные интонации. Неужели Мишка оказался не таким болтливым, как моя подруга, и ничего не рассказал своему другу? Χотя обижаться на Лизку бесполезно, она такая, какая есть, простая бесхитростная девчонка, не умеющая сердиться, видеть в людях плохое и не умеющая держать что-то в себе. Тем более, она делилась переживаниями со своим любимым и совершенно не хотела этой информацией нанести мне вред. Не удивлюсь, если она при этом просила у Вовки найти мне какого-нибудь своего приятеля. Уважение же к Мишке увеличилось. Если я сегодня выберусь из этой переделки, то непременно встречусь с ним и постараюсь объяснить свое поведение, извинюсь, в конце концов. Он же не виноват, что я все время любила другого, даже тогда, когда ещё не вспомнила его.

Я пыталась сбросить с себя руки Вовки, вырваться, чтобы встать, все еще не веря, что Вовка намеревался всерьез что-то предпринять. У меня даже получилось, не смотря на слабость из-за растраченных сил на попытку вспомнить прошлое, вскочить, сбрасывая руки парня с себя. Я быстрым шагом направлялась к двери, чтобы открыть ее и выставить навязчивого поклонника вон. Я просто кипела вся изнутри, возмущенная его поведением. Я окинула Вовку тяжелым взглядом, чтобы он проникся всей полнотой моего презрения, но его, казалось, это совершенно не проняло. Он догнал меня, обхватив за талию одной рукой и схватив за волосы другой. Я вскрикнула, испытывая острую боль и не имея возможности сопротивляться. Это уже не было похоже на шутку, я взвыла от тянущей боли, хватаясь руками за голову, чтобы хоть как-то уменьшить болезненные ощущения, все ещё не понимая, чего надо от меня Вовке. В моем положении сопротивляться было бесполезно. Я невольно следовала за парнем, который дополнительно перехватил мои кисти.

— Чего ты ломаешься, дура. Возможно, это твой последний шанс, — шипел Вовка, который, похоже, утратил свою обычную веселость. Я пыталась вывернуться из захвата, наступить ему на ногу или ударить, но он только крепче сжимал мои запястья и резче тянул за волосы. У меня получилось вырвать из захвата одну руку, и я схватила ей графин, стоящий как раз на столе около кровати, к которой мы неотвратимо двигались. Вовка наотмашь ударил меня по щеке, и я заскулила от боли. Рука с графином сама собой замахнулась в ответном жесте на Вовку, но он вывернулся, а графин выскочил у меня из рук, упал на пол, разбиваясь на тысячи осколков. Звук битого стекла разнесся по квартире, вырывая меня из происходящего и перенося в прошлое, когда происходило подобное. Я все вспомнила. Перед моими глазами пронеслась чреда событий мгновенно, как будто они только-только произошли.

В дверь стучали.

— Войдите, — громко разрешила я, поднимая лицо от стола и ожидая увидеть, кто пришел. Дверь открывалась очень медленно, словно с опаской. В дверях показался старый слуга, который в нерешительности мялся, не зная, как начать. Я нетерпеливо поглядела, а тот, опустив голову, начал:

— Баронесса, ваша матушка … — и замолчал.

Меня бросило в холодный пот, я не хотела думать о том, чего не договорил слуга. Хотя уже знала ответ. Я вскочила и бросилась в комнату матери, отодвигая со своего пути старика. Около покоев баронессы фон Шолль уже толпились слуги. Я нетерпеливо протиснулась сквозь их ряды, заходя в комнату. Внутри стоял сладковатый запах смерти, я все поняла, но не хотела в это верить. Пожилой доктор с небольшой седой бородкой приподнялся при моем появлении, поклонился, сказав:

— Мне очень жаль, фройлен.

— Нет, — все еще не верила я. Хотя это и было глупо. Я знала с самого начала, как только поняла, кто я такая, что так будет. У спейшеров нет семьи, я же начала все вспоминать, начала просыпаться, причем в последнее время очень активно и стремительно. К моменту, как я стану полноценным спейшером, в моей жизни не должно остаться ничего, что связывало бы меня с миром людей. Я другая.

Но я не хотела, чтобы так было. Надеялась. Ведь произошел какой-то сбой, и я родилась в семье. Почему бы не произойти еще одному, чтобы оставить мне хоть что-то. Доктор виновато развел руками:

— Ничего нельзя было сделать…

Я сама понимала, что он прав, но все равно метнула в него яростный обвиняющий взгляд. Слезы выступили у меня на глазах, когда рядом со мной оказался Лукас, прижал меня к своей груди, обнимая и разрешая выплакаться. Я так и сделала, а он вывел меня из комнаты, проводил в мои покои и занялся всеми делами, связанными с похоронами.

Я была благодарна своему кузену за это, самой мне было так плохо, что я практически не могла даже ходить. Тоска навалилась на меня. Несколько дней я не выходила из своей комнаты, не зная, что делать дальше. После похорон матери стало ясно одно, меня здесь больше ничего не держит. Я не могу дальше притворяться человеком, да и смысла большого в этом нет. Мне не нужно это поместье, у меня средства на жизнь есть, причем не маленькие. Вот только куда идти? Найти Константина, который, возможно, ещё не уехал. Я нашла записку с адресом, где остановился мой друг, потеребила ее в руках, вновь опускаясь на кровать, не желая прямо сейчас решать этот вопрос. А ещё я ждала Арсена, который обещал скоро вернуться, но его все ещё не было. Дождаться бы любимого, чтобы он помог мне, принял бы решение о том, что же делать дальше, за меня.

В дверь постучали. Старый слуга передал мне распоряжение Лукаса, что тот ждет меня в кабинете. Я немного удивилась, что Лукас делает в нашем кабинете. Ему вообще давно пора было бы покинуть поместье, кузен явно загостился. Но он так сильно помог мне, взял на себя все заботы, пока я приходила в себя, что я не могла начать разговор о его отъезде, с моей стороны выгонять его было большой неблагодарностью. Может быть, хорошо, что он сам желает поговорить.

Я спустилась вниз, прошла в кабинет. Лукас сидел за столом, с сосредоточенным видом перебирая какие-то бумаги. Я подошла ближе и присела. Странное ощущение, но я почувствовала себя чужой в этом кабинете, в этом доме. Лукас так уверенно держался, словно хозяин, четко отдавал приказы слугам, попросив подать нам чай, и распорядился на счет ужина. Все его слушались, а я даже не знала, как управлять этим поместьем, что делать дальше. Может быть, оно и правильно, что Лукас принял на себя роль хозяина. Все равно по праву родства все ему достанется. Но пока что я все еще была здесь, и наблюдать эту картину было как-то не по себе. Я же еще не ушла…

Кузен же поднял на меня глаза, откладывая в сторону бумаги.

— Маринетт, — очень серьезным тоном начал мой кузен, а я почувствовала себя маленькой нашкодившей девочкой под его тяжелым взглядом. Захотелось куда-нибудь спрятаться, убежать.

— Хотел сообщить тебе дату нашей свадьбы. Уже достаточно времени прошло с момента похорон. Думаю, что больше не стоит откладывать. Да и люди все поймут.

Чего-чего, а вот этого я не ожидала услышать. Какая свадьба? О чем идет речь? Я что-то упустила? О чем вообще говорит Лукас?

— Лукас, прости меня, конечно, но я не понимаю, о чем речь? Какая свадьба? Я не могу за тебя выйти, — очень просто сказала я, все еще веря, что это какая-то ошибка.

— Маринетт, — поморщился кузен. — Все решено. Через неделю назначена церемония.

— Лукас, никакой свадьбы не будет, — тихо, но твердо повторила я, надеясь привести в разум сошедшего с ума кузена. Но тот приходить в себя не собирался. Через неделю. Получается, в то время, пока я страдала и переживала потерю, мой кузен подготавливался к торжеству. Иначе не объяснить такие сроки. За неделю явно ничего не успеть. Только вот почему мне ничего не сказали. Хотя, это понятно. Страдаю — хорошо, главное, не мешаю. А вот в том, что я бы стала сильно мешать и сопротивляться, думаю, Лукас не сомневался.

— Маринетт, все решено уже давно. Мы договорились с твоими родителями, все были согласны, — но я не верила его словам. Отец никогда ни к чему меня не принуждал, даже наоборот, всегда говорил, что отдаст меня замуж только с моего согласия. Да и он совсем не знал Лукаса, мы приехали тогда, когда было уже поздно, а до поездки в столицу я и слышала-то о родственниках только мельком. Помню, как отец удивлялся, когда нас туда пригласили. И мама молчала, никаких разговоров о свадьбе не было с ее стороны, что в столице, что, когда мы вернулись домой. Он врал, не знаю, зачем, но врал. Пытался надавить на меня с помощью железных непререкаемых аргументов. Только он не понимал, что я не простой человек. На меня это не действует.

Я разочарованно взглянула на кузена и без лишних слов просто удалилась. А что я могла еще сказать? Кто он такой, чтобы решать. Никто, совершенно.

Нисколечко не волнуясь, я вернулась в свою комнату, чтобы обдумать, как лучше выставить своего загостившегося кузена за дверь.

На следующий день в мою комнату занесли платье, испортив этим мне настроение. Похоже, кто-то совершенно не принимал отказа. Служанки суетились, расправляя складочки на подоле, восхваляя красоту мастера. Моего желания унести все и оставить меня одну никто не послушался. А я в который раз почувствовала себя никем. Что ж, в моем доме моих распоряжений не слушаются мои слуги. Пора с этим что-то делать.

Когда же эти нахалки начали упрямо пытаться одеть на меня это великолепие, по их мнению, я не выдержала и вспылила, отпихивая с силой от себя платье и роняя манекен с ним на пол. Я резко отодвинула женщин со своего пути, и покинула свои покои. Я собиралась выставить Лукаса прямо сейчас. Тянуть дольше просто уже выше моих сил. Его действия переходят все границы. Я резко распахнула дверь, ведущую в кабинет, застав Лукаса, держащего на своих коленях одну из служанок, которая тотчас же вскочила, густо зардевшись, и бросилась на выход, задевая меня плечом. Моему возмущению не было предела. Я растерялась, даже не нашла слов, что сказать. Лукас же, изобразив на лице мину раскаяния, страстно сказал: