Когда они подходили к дому, Ремзи побежал вперед и скрылся из виду. Из дома вышли Камбер и его жена Ребиш. Ремзи прятался за их спины. Со слезами на глазах Ребиш обняла Халиля, расцеловала. Глядя на них, Камбер рассмеялся:

— Хватит! Оставь парня в покое!

Халиль скинул башмаки и сел на пол. Ремзи с очень серьезным видом стоял спиной к Халилю и грел у огня руки, время от времени косясь на гостя.

— А наш малый уже в третьем классе, — сказал Камбер.

— Выучится — человеком станет, — подхватила Ре-биш.

Халиль с некоторым удивлением смотрел на молчавшего Ремзи. По тому, как мальчик теребил пальцы и упорно смотрел в одну точку, чувствовалось, что он чем-то расстроен.

Взрослые уселись вокруг подстилки, на которой стоял поднос с фаршированным петухом.

— А почему Ремзи не садится? — спросил Халиль.

Камбер повернулся к сыну:

— Иди, сынок, поешь вместе с нами! Видишь, гость не хочет без тебя есть.

Ремзи сердито дернул плечами.

— Иди, детка! Разве можно сердиться на отца?

Мальчик не двинулся с места.

— Иди, сынок, иди!

Ребиш поделила петуха на части и положила лучшие куски перед Халилем.

— Иди сюда, Ремзи, не упрямься. Ну, смотри, выведешь меня из терпения… — снова заговорил Камбер.

— Да оставь ты его в покое! Не хочет — не надо.

— Ладно, Халиль, давай есть., дорогой. Сегодня с нашим эфенди не сладить.

— Возблагодарим господа! — произнес Халиль и принялся за еду.

Камбер тоже энергично задвигал челюстями.

— С парнем что-нибудь произошло? — спросил Халиль.

— Да кто его знает. Не ест — и все тут, — ответил Камбер.

— Мы его петуха зарезали, вот он и сердится, — сказала Ребиш.

Кусок застрял у Халиля в горле, и он спросил, указывая на блюдо:

— Вот этого?

— Этого самого.

Глотая слезы, Ремзи выбежал во двор.

— Видала? — разозлился Камбер. — Видала, что вытворяет? Кости бы переломал этому поганцу!

— Да ты что? Разве можно так говорить! Ребенок ведь!

— Вот именно! Потому и должен знать свое место!

— Обидно ему.

— Ничего, потерпит.

— Ты ведь знаешь, как он любил этого петуха! Единственная радость у него была!

— Радость? А у меня какая радость, а?

— Ну не сердись, успокойся!

— Нет, ты погляди на этого выродка, еще нос дерет! В кои-то веки к нам гость пожаловал, так на тебе, этот поганец нас осрамил!..

— Он ведь ребенок…

— Ну, ладно, он — ребенок, а ты чего раскудахталась? Чего ты добиваешься?

— Добиваюсь?

— Конечно! С чего ты шум поднимаешь?

— Ей-богу, ничего мне не надо. Об одном прошу, не сердись на Ремзи. Он не такой, как другие дети.

— А что я плохого сказал, а? Ну что я такого сказал, что ты раскудахталась?

— И я ничего такого не сказала. Просто жалко мне его, ребенок он, дитя малое…

— Заткнись! Дитя малое пожалела! Вот так-то, Халиль, она не угомонится, пока не охрипнет. Ей только палец дай — руку отхватит. Сам знаешь, у любой бабы язык без костей!

— Ничегошеньки у него не было, кроме этого петуха…

— Да я и его петуха, и его самого… Ты, жена, помолчи лучше, не вводи меня в грех! Поганец и так весь ужин испортил.

Камбер вынул кисет и, сердито сопя, стал сворачивать цигарку. Руки у него дрожали.

— Видишь, Халиль? — заговорила Ребиш. — Видишь, каково мне живется? И так каждый день. Придерется к чему-нибудь и орет.

— Как же, придерешься к тебе…

— Ну скажи, Халиль, родной, что особенного случилось? У мальчика только и было радости, что этот петух. А мы взяли его и зарезали. Мальчик слова не сказал. Забился в угол и там плакал.

— Кончай свою трескотню!

— Хоть бы скорей на тот свет! Сил больше нет терпеть!

Ребиш поднялась и вышла.

Камбер долго сидел понурившись и молчал. Потом наконец заговорил:

— Не суди меня строго, Халиль. Поставь себя на мое место. Вот я пришел из армии, и ты позвал меня в гости, потому что очень любишь, а у тебя сын, точь-в-точь как мой балбес. И у этого балбеса есть любимый петух. Зарезал бы ты этого петуха, чтобы принять дорогого гостя, если бы у тебя ничего больше не было? Ну скажи, зарезал бы? А еще говорят, Камбер такой, Камбер сякой. Что же мне оставалось делать?

Халиль опустил голову.

— Думаешь, я не хочу, чтобы все было по-другому? Чтобы мой сын не завидовал детям, которые вкусно едят и красиво одеты? — Камбер тяжело вздохнул и, швырнув окурок в огонь, вытер ладонью губы.

Ребиш, стоя на пороге, уговаривала сына:

— Иди в дом, родной мой, а то, не дай бог, простудишься.

Но Ремзи лишь всхлипывал.

— Не плачь, сынок, отец тебе другого петуха купит. Камбер снова свернул цигарку. Вскоре мать с сыном вошли в комнату.

— Вот всегда так, — заворчал Камбер. — Мать пустит слезу — сын заревет. Сын заревет — у матери глаза на мокром месте. Плачут и плачут, рехнуться можно. Вроде бы не с чего, а они все равно ревут. Ладно, — обратился он к жене. — Парень ревет, потому что его любимого петуха зарезали, а ты чего голосишь?

— Руки-ноги целовать тебе готова, только замолчи! Что мы такого сказали?..

— Сказали… Этого еще недоставало!

Ребиш повернулась к Халилю:

— Ради аллаха, ты хоть скажи, разве мы чем-нибудь его обидели?

— Не хватало только Халиля в это дело впутывать.

— Не бери греха на душу. Бога побойся!

— Бог, конечно, он и есть бог… Вот так всегда, Халиль. Начнут ныть — никого не забудут: ни на земле, ни на небе. И до бога доберутся, и до пророка, и до ангелов, и до чертей со всеми джиннами. Никакого сладу!

Ребиш гневно покачала головой:

— Чтоб тебя аллах покарал! Ох и накажет он тебя! За что ты над нами измываешься? Все наше богатство — сын да петух. Петуха мы зарезали, а ребенка до слез довели. Какой ты отец! У других детей чего только нет. А у нашего? Недаром он на других косится, головой вертит, того и гляди шею свернет! Ничего у мальчика нет — ни ботинок…

— А у меня есть?

— …ни штанов путных…

— Я что, по-твоему, монету чеканю? Или скряжничаю, в кубышку складываю? Или на одного себя трачу?!

— Был один петух, и того зарезали.

— Постыдилась бы… при чужом человеке…

— Халиль нам не чужой. Он все про нашу жизнь знает. Чего же от него скрывать? Мальчику петуха жалко, вот он и расплакался. А ты, был бы ты настоящим отцом, не стал бы его ругать.

— Ты что мелешь? Выходит, я ему не отец!

Ремзи снова заплакал. Камбер привстал и крикнул:

— Замолчи, поганец! Слышишь?! Сейчас же перестань ныть! Будь на моем месте камень, и тот бы не стерпел. А я еще хотел, чтоб все было как у людей, гостя пригласил… Лучше бы не приглашал, лучше бы у меня язык отсох! Только опозорили меня! Эх, Камбер, ослиная твоя голова! Безмозглый ты дурак, Камбер! Чтоб тебе сгинуть на этом месте! И всё твоя дурья башка! Разбить ее мало!

Камбер неожиданно вскочил на ноги и с разбегу стукнулся головой о стену.

— Разбить тебя мало, подлая башка, разбить!..

Ничего не понимая, Халиль бросился к Камберу, стараясь удержать его.

— Не держи меня, Халиль! Не держи, сынок! С такой головой нельзя жить на свете. Уж лучше разбить ее, тогда кончатся все мои страдания. Ох и натерпелся я из-за своей головы! Все из-за нее, проклятой…

— Посмотрите только, что он вытворяет! — крикнула Ребиш. — Пусть тебя накажет аллах! Ох и накажет он тебя!

— Молчи, дура! Молчи! — взревел Камбер, дрожа всем телом и потирая ушибленный лоб. — Видишь, Халиль, что я терплю? Она меня поедом ест, сынок, доброго слова от нее не услышишь. Ты посмотри, в какой я рубашке хожу. От грязи вся почернела. И постирать ее некому, а еще считается, что у меня жена есть. Но мало этого: когда она молится, то просит аллаха лишь об одном: «О аллах, о всемогущий аллах, сделай так, чтобы Камбера пулями изрешетили!)» Самого аллаха хочет уговорить. Вот дура, разве аллах не видит, кто прав, а кто виноват? Только и знает, что проклинать меня. А за что, ей-богу, понятия не имею. Что бы ни случилось, во всем Камбер виноват. Ногу подвернула — Камбера проклинает, зуб заболел — Камбер виноват, голова зачесалась — опять Камбер! Не скажет: бедный Камбер столько работает, что у его матери слезы от жалости не высыхают; не скажет: у Камбера нет порток задницу прикрыть; не скажет: Камбер нищий, Камбер голодает. А почему? Да потому, что во всем Юрегире не найдешь большего дурака, чем Камбер. Вай, Камбер, что тут скажешь? Башку тебе мало разбить!.. Вообразил себя человеком, пригласил гостя. Но разве ты человек? Кто станет тебя уважать, если собственное чадо ни во что тебя не ставит? Ох-ох! Посоветуй, Халиль, что мне делать. Куда податься с моей дурьей башкой? Разве не лучше размозжить ее и навсегда избавиться от мучений, а? Ах ты, чертова голова, да я тебя!..

— Не обращай внимания, Халиль, на этого помешанного, — перебила его Ребиш. — Посмотришь на него — вроде бы человек. Но я такое могу тебе о нем рассказать…

Камбер дрожал от гнева.

— Что же ты можешь рассказать, а? Что, говори!

— Уж кто-кто, а я знаю, что это за змей.

— Что?! Змей! Я змей?! Этого, кажется, я от тебя еще не слыхал!

Тут раздались такие вопли, что слов уже было не разобрать. Халиль растерянно стоял между ними, кусал губы, теребил пальцы и, улучив момент, когда ссора на минуту утихла, быстро сказал:

— Ну, мне пора.

— Вот как все обернулось.

— Да, обернулось так, что ребенку не дали поесть.

— И в этом тоже я виноват, да? Вай, Камбер, вай, безмозглый Камбер! Отравить тебя нужно, повесить, пристрелить, никому ты не нужен.

— Мало того, что расстроил ребенка, так еще всякую чушь несет! Ведь куска не дал ему проглотить!

— Значит, я во всем виноват, да? Ладно, но что я сделал? Скажи, чтобы я хоть знал, Видал, дорогой мой Халиль, видал, родной мой?

— Вот именно, пусть Халиль скажет.

— Да замолчи ты, заткнись!

— Вот так всегда, Халиль. Сам ссору затеет, а после спрашивает, что он такого сделал. Ох! Не приведи бог с ним связаться! Но что поделаешь, все во власти аллаха.

Камбер рванулся к жене и заорал, указывая на дверь:

— Ну и убирайся! Не нравится — вот тебе порог, вот дорога!

— Ты кого со двора гонишь, меня?

— Не нравится — убирайся на все четыре стороны!

— И не подумаю. Это мой дом. Сам проваливай, если хочешь. Вот тебе порог, вот дорога, а вот твое одеяло!