Видение о разрухе

Светотени бессонницы вздор наплели,взор опутали — вот и явилось,проросло меж каменьев кремлёвской земли,поднялось во весь рост, оветвилось;толпы сорных берёз побежали оплечодичавших имперских палаццо.Угро-финской тайги возрождённая речьхвойным шумом пошла — и растительный смерчстал по улицам мёртвым шататься.Третий Рим! Твои кольца похожи на срезисполинского дуба.И теперь ты во власти хвощей и древес,словно в джунглях покинутый Будда.Как студенты, козлята со смехом бегутвдоль гранитных твоих парапетов.Плетья хмеля, как пальцы слепого, текутПо колоннам университета.Ни великой чумы,Ни вселенской войны —лишь унынье разрухи народной,чьи следы под бурьяном всё меньше видны,покрываемы жизнью упорной.Пусть зелёный огонь возвращенки-землисогревает простор семихолмный!Те, кто были здесь, жили, безумны и злы,вдаль куда-то ушли и пропали вдали…Город сей, по преданью, верховный,как кострище, зарос милосердной травой;и, подобно твердыне Ангкора,груды серых домов над рекою Москвойоглашаются ветром и волчьей тоской.И с землёю сровняются скоро.Так на кухне, у газовой розы, поэтпред виденьем распада пасует.Дикий образ, кентавр из причуд и клевет,орды хищных растений рисует.Как радист, что на контур своей УКВпринимает сигналы крушений,он сидит до утра в одинокой Москве,грозовой, беспокойной, весенней.Это только «поэзия», вольность пера, дегустация умственных ядов.Но пора и о будущем думать, пора.А видений чураться не надо.

Карлик

Не мальчик и не старичок.Изморщен весь, как перчик,как перца тощего стручокили сверчок запечный.Его как будто отсеклиостатком и довеском.Провисли руки до землив бессилии недетском.Я дверь помог открыть — и онблагодарил спокойно,столь полно в мысли погружён,своим несходством ограждёни столь не слит с толпою,что весь проспект, как высший светстоп-кадром на минутузастыл; и ощутил я вследне сострадание, о нет,а зависть почему-то.

Урал

Между дряхлых холмов перегоны.Сдвиги, свихи суставов земных.Малахитовые фараоныспят, очей не смыкая своих.Реки, словно широкие жестыразмыканья пространства — гляди.И мосты, как трагедий сюжеты —отгремят, и опять впереди.Ты — хорош! Нелюдимый, дремучий —плотовщик, солевар и грабарь.И до самых бровей нахлобученоблаков твоих серый кепарь.Я сошёл, отряхнув от условнойпыли странствий шевро башмаков.Тут знакомому я — незнакомый,дальний свойственник полузаконный.Кто таков? Много тут ездоков,едоков без гроша, проходившихниоткуль из нигде, по статье;песни певших, слова говорившихо своём ли, чужом ли бытье.Расставались мы, не печалясь.И теперь меня чёрт ли принёс?Поезд, к зябнущей станции чалясь,изогнулся с приязнью, как пёс.

Баллада о дикой пшенице

Здесь были деревни. От них ничего не осталось.Осотом зарос понемногу погост.Земля от людей накопила такую усталость,что тут же забылась, не чуя метелей и гроз.Не надо жалеть ни поля, ни поклонные поймы.Об их одиночестве нам ли скорбеть?Здесь были деревни. О них ещё кое-кто помнит.Запомнят ли нас? Не спеши и по чести ответь!Встревожит берёзы порыв ледяной с океана —и град по заречью пройдёт, как варяг.А в ясную полночь мерцающим зельем туманавсклубится глубокий, глотающий эхо овраг.И то, что звалось яровым ли, озимым ли клином,не стало, как древле, названья иметь.Я здесь как пришелец — в пространстве безмерно тоскливом.А вечность спустя, тут хозяином хаживал кметь.Я в лес углубился, где гул одиночества глуше.К поляне, что светом, как линза, полна,я вышел, блуждая, и в ярких цветах обнаружилбылинку одну — ту, что взгляду не сразу видна.Средь жадных, и праздных, и тянущих млечную влагу,и зевы разъявших, нарядных, хмельных,стоял этот злак — серый стебель был твёрд, как отвага,—не принял он ласки изнеженных пальцев моих.И вот мне открылось: то колосом дикой пшеницыв тайге нелюдимой и втайне от всех и всегоземля отдохнувшая стала в работу проситься,как просится глина на круг гончара своего.Да будет! — Пойдут облака волоокие цугомнад полем, где встанет грядущего хлеб.И дали великие стронутся — медленным кругом —и в поте замесится глина трудов и судеб.Так будет опять. Ведь забота земли неизменна.И колосу дикой пшеницы расти,как будто ещё не повержена власть Карфагенаи тысячелетье ещё до Крещенья Руси.