Мне кажется, всем мы, господа и граждане, проспали один эпизод Голгофы 1958-59. А лучше сказать — заспали. С ударением на первом слоге. Так во сне давит свинья своего поросёнка.

Так лучшим подвигам людское развращеньеПридумать силится дурное побужденье,Так исключительно посредственность любя,Спешит высокое принизить до себя.

У Боратынского и Пушкина с величием души нет проблем. Все проблемы — у читателя.

Да будет проклят правды свет,Когда посредственности хладной,Завистливой, к соблазну жадной,Он угождает праздно. Нет!Тьмы низких истин мне дорожеНас возвышающий обман.Оставь герою сердце — что жеОн будет без него? Тиран?

Трудность читательская в том, что жизнь иногда совершенно переворачивает страстную пушкинскую мысль, и всё читается наоборот: благословен свет правды, он не угождает черни, истина, а не обман возвышает нас.

Ровно 50 лет назад покончил с собой, как утверждают словари, грузинский поэт Галактион Васильевич Табидзе. 17 марта 1959 года в ответ на предложенье — читай: на предписанье власти — заклеймить позором уже исключённого из Союза писателей Бориса Пастернака — Галактион выбросился с балкона четвёртого этажа тбилисской больницы. Это был бурный день гижи марти — сумасшедшего марта, когда спутаны все времена года, и в течение дня снегопад сменяется дождём, вьюга — солнечным затишьем, затишье — грозой с ливнем. Притом зацветает миндаль уже как результат, как исход этого хаоса. Такой день Галактионом описан, и не один. И, кажется, в самой поэтике остались его невероятные приметы во всей их яркости. В тот день явились к одру Галактиона уже знакомые ему двое мальчиков — посланцы двух ведомств — гэбэшного и писательского. Склонный к розыгрышу поэт расхваливал стиль документа, обоюдоведомственный, так сказать, но отправлял мальчиков назад с какими-то мелочными придирками. Так было дважды. Свою подпись Галактион мог оставить только под шедевром — кратким, сильным, исполненным патриотического гнева и презрения к врагу. Именно подписи первого поэта Грузии не хватало под этим текстом.

И вот, комсомольские ребята В. Семичастного, должно быть, отцы нынешних распорядителей жизни, стоят со своей телегой перед 67-летним, насквозь изработанным циррозным стариком. «Чучело Галактиона».

Сквозь слёзы — это у него всегда, говорил Булат — глядит он на мальчишек, поворачивается, открывает балконную дверь и переваливается грузным телом через перила.

Я умру как лебедь —

написано ещё в юности. Зарок исполнился.

Это могло быть и раньше. Например, в 39-м, когда увезли его жену, Ольгу Окуджава. Но в 59-м со всей полнотой сказался протест, глухо слышный в стихах. И одним молчаливым жестом выражено и покрыто всё.

— И тут он нас опередил! — вырвалось у прибежавшего в больницу Ираклия Абашидзе. — Я никогда не думал, что у человека столько крови!

В пору политического кретинизма, под которым кроется дьявольский расчёт, в пору общекавказской явной и скрытой войны, в позорном обиходе всматриваться в лица кавказской национальности, отыскивая в них злые намерения, — я хочу напомнить, только не знаю, кому — о крови Галктиона на булыжниках больничного двора. Её стало ещё больше, она свежа и жива. Ею искуплено московское малодушье. Самоубийство грузинского поэта — на деле убийство, а помимо всего, — творческий акт, ответ кровавой эпохе.

На каком-то собрании писателей какой-то критик сетовал на оскудение грузинской поэзии после Акакия, Ильи, после Важи Пшавела. Галактион спустился из зала и стал молча прохаживаться перед трибуной невольно замолчавшего критика. Потом вышел в боковую дверь.

Всё вызнает и переврёт колпак учёный.Горячкой белой тот помрёт, а этот — чёрной.Зажарят одного в аду, другого — заморозят.Я постою, я сам уйду. Тебя увозят.Я — тень, далёко, на краю, — сторожевая.Нельзя стоять, где я стою: земля кривая.А правый небеса коптит — и нету сладу.Галактиона тень летит — ввысь по фасаду!Чей стыд ты искупил, старик, — и в небо?Семь лет перевожу твой крик — тависуйлеба!

Свобода!

Это он кричал, падая, или не это? Быть может, кричал; Ольга?

В юности написал:

Я умру как лебедь.

Каждый волен толковать лебединый крик по-своему.

Прогулочная плоскодонка,Помахивают два весла.Родившемуся лебедёнкуЗдесь отрубают полкрыла.Живут под зноем и по снегом,Утратив чудо естества,Столь радикально человекомВоспитанные существа.Одни не могут — не летают.Другие могут — не хотят.Так высидят, так воспитаютСебе подобных лебедят.Податлива природа птичья,Испорченная под шумок.Бесчеловечности постичь я,Как бесконечности — не мог... стоят хрустальные погоды.Пруд подмерзает в октябре.А это — гнев самой природы:И заполночь, и о заре —Озёрный, скорбный и прекрасный,Вопль одинокий и родной —Летает в каменном пространстве,Перекликается со мной.

г. Кострома

Александр Медведев

А видений чураться не надо

Деньги вперёд

(цыганская повесть)

Ай, у цыгана дочка больна.Лекарь пощупал — точно, больна.Ведьму позвал — испугалась она.Шепчут ромалэ — сглаз, белена.Ай, твоя старшая стала бледна!Юная грудь каменеет, болит.Катя себя обнимать не велит.Катенька денег шибать не идёт,русые косы свои не плетёт.Волосом светлая — в бабку пошла:воля цыганская чадо нашлаили украла — бабка была,ой, на-на, ликом бела.Да и отец не тёмен лицом,век не ходил серьгой да кольцом,шляпы, однако, снимать не привык.Крепок рукой, ещё не старик.Ребе в Одессах он деньги давал,золота много монахам совал.Свечи заказывал — в толщу руки.Богу велел передать: «Помоги».Екатерина тонкой свечойтает и гаснет, укрыта парчой.Пышных подушек жар истомил.Милых подружек гомон немил.Вот он пошёл в полуночный раздол,В поле костёр искроглазый развёл,бросив угрюмо: «Со мной не ходить.Время пришло кое с кем говорить».К небу, как волк, запрокинул кадыки захрипел: «Ты могуч и велик.Кто я? Я вор, и таков мой народ.Но — я давал Тебе деньги вперёд!»Падают звёзды с небес на холмы.Оцепенели волы, как волхвы.Плёткой хлестнул он землю в сердцах.Брызнули к небу искры и прах.— Только красивые деньги давал.Мятых лавэ я не брал у менял.Слуги Твои принимали бакшиш.Где же Ты сам? Почему Ты молчишь?Слышал — Ты благ к простоте, нищете.С вором висел на римском гвозде!Знаю — меня искупленье не ждёт.Но я давал Тебе деньги вперёд».Злыми слезами слова погасил.В табор вернулся, горилки спросил.Пил до рассвета, думу гадал.Утром все деньги народу раздал.В полдень коней и повозки раздал.Сёдла парням безлошадным раздал.Золото в ярости всё раскидал.И в пыль-дороге ковры раскатал.Третьего дня в домовину леглаКатенька, любая дочь, и была,словно невеста, в гробу хороша,так, что в куски разрывалась душа.Вскорости табор ушёл и забыл.Новую степь, как жену, раздобыл.Стал близ могилы жить он один,сам себе раб и господин.Ходом светил возвратился когдачерез три осени табор сюда,весть разносили майдан и шинок —странную быль среди здешних дорог:где ни бахчи, ни отар, ни жилья,видят ночами, подобьём копья,пламя костра — подойдёшь: ни души.Только два голоса слышно в тиши.Спорят? Пожалуй. Но так, как прибойгорькой волной с побережной дугой.Камень о камень — возглас, ответ.Этому спору скончания нет.А подойти разобрать хоть словцо —только огонь опаляет лицо.