Особую группу составляют рассказы, близкие к житийному жанру, снравоучениями, чудесами, творимыми святыми церкви, видениями,предзнаменованиями и сновидениями религиозного характера. В них чувствуетсярука опытного мастера агиографических сочинений. Почти все они написаны пообщей схеме и кажутся стереотипными, несмотря на сочный, выразительный язык иколоритное изображение бытовых сцен из отшельнической и монашеской жизни. Бытьможет, исключение составляет лишь полный живописных подробностей рассказ оразрушении диаконом Вульфилаихом с помощью местного населения, которое онобратил в христианскую веру, языческой статуи галльской богини (VIII, 15). Но издесь в кульминации звучит религиозный мотив: молитва диакона помогаетнизвергнуть тяжелую, с трудом поддающуюся разрушению статую.

Итак, эти жанровые многообразия и россыпь литературных приемов, характерныхдля «Истории франков», дают нам основание поставить Григория Турского в рядярких и самобытных бытописателей своего времени.

«История франков» Григория Турского представляет интерес не только систорико-литературной точки зрения, но и с языковой. Это – один из самыхзнаменитых литературных памятников, в которых нашла отражение так называемаянародная латынь; нет такого труда по истории романских языков, в котором бышироко не использовался материал, почерпнутый из произведения ГригорияТурского, – лексический, морфологический, синтаксический.

Термин «народная латынь» (а особенно его синоним «вульгарная латынь»)содержит неизбежный оттенок осуждения: кажется, что это как бы латынь второгосорта, «испорченная» по сравнению с классической. Это не так. Народная латынь –это живой разговорный язык, всегда существовавший параллельно с языкомлитературным и всегда (как это свойственно разговорному языку) развивавшийсябыстрее, чем язык литературный. Распространение школьного образования,ориентированного, понятным образом, на стабильные классические нормы,сдерживало это развитие. С упадком школьной культуры на исходе античностиразрыв между литературным и разговорным языком резко расширился. Народнаялатынь стояла на пороге перерождения в те романские наречия, из которыхпредстояло развиться романским языкам нового времени.

Современники воспринимали эти перемены очень болезненно. Неумение владетьлитературной речью, отсутствие школьной выучки чувствовались в разговоре спервого слова и безошибочно отличали образованного человека от необразованного.Носители образованности дорожили своим литературным языком именно потому, чтоон отделял их от простонародья. «Так как ныне порушены все ступени, отделявшиенекогда высокость от низкости, то единственным знаком благородства скороостанется владение словесностью», – писал Сидоний Аполлинарий (письмо VIII, 2)еще за сто лет до Григория Турского. Сам Григорий в сочинении «О чудесах св.Мартина» (II, 1) рассказывает, как однажды он поручил служить[345] мессу одному пресвитеру, но так как тот говорил«по-мужицки» (на народной латыни), то над ним «многие из наших (т. е. изобразованных галло-римлян. – В. С.) смеялись и говорили:„Было бы ему лучше молчать, чем говорить так невежественно“». И в самой«Истории франков», рассказывая о «лжечудотворце», самовольно освящавшем мощисв. Мартина, Григорий отмечает: «...а речь его была деревенской и протяжноепроизношение безобразно и отвратительно, да и ни одного разумного слова неисходило от него» (IX, 6).

Литература должна была перестраиваться применительно к новым языковымусловиям: или отгораживаться от народной латыни и сосредоточиваться на имитацииклассических памятников, или идти на уступки и допускать элементы народнойлатыни в литературный язык. Первый путь был естествен для поэтов, чьипроизведения были рассчитаны лишь на образованных читателей. Например, другГригория – Венанций Фортунат пишет свои стихи на отличном классическом языке, итолько отдельные необычные оттенки значений слов или редкие ритмическиевольности выдают в них эпоху. Второй путь был естествен для писателей, которымприходилось общаться с обширным кругом необразованной публики, – прежде всегодля сочинителей проповедей, а также житий, рассказов о чудесах и т. п. Такпробовал писать лучший проповедник первой половины VI в. Цезарий Арльский,популяризатор августиновской догматики. Так рекомендовал писать и папа ГригорийВеликий – крупнейший духовный авторитет своего времени, о котором с почтениемотзывается Григорий Турский в «Истории франков» (X, 1). «Соблюдениемрасстановки слов, наклонений и падежей при предлогах я гнушаюсь, решительнополагая недостойным глагол небесного вещания сковывать правилами Доната»[22] , – читаем мы в предисловии к одному изглавных сочинений папы – «Моралии» (I).

Правда, это было легче заявить, чем сделать. «Писать, как говоришь», –задача исключительной трудности: письменный язык всегда имеет свои стереотипы,отличные от устных и почти не ощутимые для пишущего. Сам Григорий Великийпользовался провозглашенной им вольностью весьма умеренно: даже когда онпересказывает легенды о чудесах («Диалоги»), заведомо рассчитанные надоходчивость, он оговаривает, что не сохраняет в них всей «безыскусственностислога». Таким образом, степень уступок в сторону народной латыни могла бытьразлична.

Григорий Турский пошел в этом направлении дальше очень многих. Он былпрактическим деятелем и понимал, что отрыв литературного языка от народноголишает церковь главного ее средства воздействия на общество. Элементы народнойлатыни в его сочинениях – это не невольная «порча языка», это осознанныйстилистический эксперимент самых широких масштабов. Потому и заклинает онпотомков, как бы ни были они образованны, переписывать его книги безисправлений. Он предвидит, что его подход к стилю может вызвать возражения, испешит их предупредить: «Но я боюсь, когда я начну свое сочинение, – ведь я безриторического [346] и грамматического образования, – как быкто-нибудь из образованных не сказал: „О деревенщина и невежа, неужели тыдумаешь, что имя твое будет среди писателей? Неужели полагаешь, что этот трудбудет принят людьми сведущими, ты, у которого ум не пригоден к искусству, и утебя нет никакого серьезного понятия о литературе, ты не умеешь различать родимен: часто женский род ставишь вместо мужского, средний – вместо женского,мужской – вместо среднего; даже предлоги, употребление которых утвержденоавторитетом знаменитых писателей, ты обычно ставишь неправильно: отложительныйпадеж ты ставишь вместо винительного, а винительный – вместо отложительного“.Но на это я им отвечу и скажу: „Я творю нужный для вас труд и буду упражнятьваш ум своей мужицкой простотой“»[23] .