- Обойдутся без орехов, – командир хлопнул ладонью по столу, - Пиши приказ! На кухню с испытательным сроком. Справится, дадим сержанта и должность, а нет – семь суток на гауптвахте. Согласен?

- Так точно, - отрапортовал я в точном соответствии с уставом, - разрешите идти?

- Погоди, - опомнился командир, - тебя не за тем звали. Что будем делать с папахой?

- Отдайте начальнику режима, чтобы уши не пухли, а я обойдусь. Надену поварский колпак. Там жар костей не ломит...

- Наутро, на прикроватной тумбочке лежала шапка. Та самая, которую украли, а вечером весь офицерский состав дегустировал моё блюдо. Сам полковник почтил церемонию своим присутствием, но хлебал харчо не снимая папахи. Только он не попросил добавки, но под конец облизал ложку и велел привести автора.

Так я обрёл малопочтённую профессию и знатную кличку, которая хорошо известна в высших кулинарных сферах.

----------------------------------------------------------------------------

                                                ПАССАЖИР

Война уже закончилась, но миром пока не пахло. Абхазская трасса таила уйму угроз. На пустой дороге гулял только ветер, а в придорожных сёлах редкие окна мерцали сквозь испуганный мрак.

На русской территории нас остановили всего пару раз, но отпустили без придирок и денег, только заглянули в документы и в лицо переднему пассажиру.

- Вам тоже жизнь надоела? - поинтересовался на прощание мент у пограничного моста. Я не понял почему «тоже», но Борис ответил: «Что с меня взять?» а мы с передним пассажиром промолчали. Он вёл себя слишком хладнокровно для такого путешествия. От него будто исходила волна спокойствия. Он пока не произнёс ни слова и даже ни разу не проснулся.

- Что они сделают? - продолжил свою мысль Боря, - не станут же убивать! Самое страшное – отнимут машину. Она сама скоро развалится…

- Его уже точно не тронут, - сказал мент, указывая на пассажира.

Борис подобрал меня в сочинском порту, где я ожидал батумского парома. Больше никто не ответил на заманчивое предложение. Более реальным выглядело бы приглашение слетать в Нью-Йорк или махнуть в Париж. Я думал, он назовёт бешеную цену, но оказалось, что не ради денег, а просто для компании.

- Не могу всю дорогу молчать, - пояснил Боря, - в тишине даже страшно становится…

- А как же он? - спросил я, указывая на переднего пассажира.

- Оставь его в покое, - невпопад ответил Борис, - ты его не трогай и он тебя не тронет.

На территорию Грузии мы въехали уже в сумерках. Впрочем, бандит в камуфляже, стоявший за мостом, не считал эту землю Грузией.

До Грузии не дам гарантию, - сказал он, пряча деньги в карман, - до Гудауты - сто процентов. Говори; Джангир послал. Может до Сухуми пропустят. Дальше сам договаривайся.

Когда мы тронулись, он вдруг снял с плеча автомат и встал перед капотом.

- Смотри, только из уважения к нему, - он указал на спящего, - для грузинов закон простой. Оставляет машину, деньги и идёт пешком, если живой.

Я сразу проникся уважением к таинственной личности, но он даже не шелохнулся. Я знаками попытался спросить, что за влиятельная личность дремлет на переднем сидении.

- Не обращай внимания, - в полный голос ответил Борис, - просто болтают, чтобы не краснеть. На самом деле, нет у этих людей ни стыда, ни совести.

Ветер гонял по дороге опавшие листья и уже пахло редкими в этих краях заморозками.

- Кто мог подумать, - возмутился я, чтобы только поддержать разговор, - что легче будет ехать в Турцию, чем в Россию.

- Так бог решил, - ответил Борис, указывая пальцем вверх, - там всё открыто, а тут горы выше неба. Он давно сказал – не лезь! А мы стали строить дороги, мосты тоннели… Зачем? Чтобы открыть дорогу этим Джангирам?

- Но ведь православные народы, - выдвинул я привычный аргумент.

- Какие православные? Не право-славные, а криво-позорные! – Борис вдруг оторвал от руля пришпиленное распятие и выбросил в окно, - вот какие они христиане! Никакие турки не делали такого с нами. Прогнали всех грузин. Оставили только тех, кто прошёл проверку кровью. Стрельнул в своих или поджёг… А такие опаснее любого чеченца. Смотри, полно грузинских фамилий, а в паспорте – абхаз! Раньше, для должности, а теперь залог выше. Дом, семья и вся жизнь… Турки такого не делали, даже персы. Сотни лет там живут наши люди и все знают, что они «гурджи». Свой язык, обычаи, культура и никаких претензий…

- Не гони, - сказал я, чтобы только прервать политический монолог, - ещё стрельнут вдогонку. По делу же едем не на прогулку.

За последние годы, я убедился во вредности политических дискуссий. Никакой пользы от таких разговоров, кроме душевного расстройства, я пока не видел.

- Пусть мои враги спешат по такому делу! – сказал Борис после небольшой паузы, - еду на похороны. Отец умер, надо похоронить.

- Извини, соболезную, - сказал я, с трудом подыскивая подходящие слова, - как это случилось? На похороны успеваешь? Там дождутся?

- Без меня не похоронят, это точно, - я увидел в зеркале заднего вида его кривую улыбку, похожую на злобный оскал, - а куда ты торопишься?

- Домой, к семье, к детям. Полгода не был. Они в таком возрасте, что несколько месяцев – уже большой срок. Если такая жизнь продолжится, то будут меня звать дядей, а не отцом.

- Главное, чтобы мать знали, - отозвался Борис с необычайным жаром, - мать это главное. А отец пусть будет далеко. Не страшно. Главное, чтобы был свой, а не чужой. Бываем, близко, но чужой. Или далеко, но свой – родной. У нас большая семья, шесть братьев, но всё наоборот. Всю жизнь без отца… По всякому; и по километрам и по отношениям. Для нас он умер, но всё нормально, не жалуемся.

- Погоди, ты говоришь, сейчас похороны?

- Умер сейчас, а из семьи ушёл двадцать лет назад. Ушёл к шлюхе, официантке.

- Да, - согласился я, - с официантками в Грузии всегда так...

- Ничего подобного! Сколько угодно порядочных женщин. Моя мать тоже официантка. С той шлюхой в одном ресторане работала. Потому особенно обидно! Все друзья, знакомые  там побывали. Просто так, развлекались. А он, старый дурак, решил жениться.

- Ты прав, - попытался я оправдаться, - официантки не виноваты. Вот мужчины в системе общепита все одинаковые. Не застёгивают ширинку. Отъимеют всё, что шевелится…

- Неправда, мой отец там же работал; шефом. Он знаменитый повар. Ни до, ни после, ни шагу, ни взгляда в сторону. Но поставил мировой рекорд. Я пока не слыхал, чтобы с девкой вдвое моложе, убежать от шестерых детей.

- Он же не от вас ушёл, а от жены. Конечно, обидно, но понимать надо…

- Ты что, адвокатом к нему нанялся, - Борис ткнул пассажира локтем, как бы ища одобрения, - никто его не оправдывал, даже свои родственники отступились. Потому он удрал в Ростов, а то могли убить, запросто и никто слова бы не сказал.

- Погоди, - заинтересовался я, - а  семье он не помогал? Если шесть детей – это трудно. Виделись с ним, общались?

- Деньги присылал, но в Грузии больше не был. Только после смерти. Все знали, что просит похоронить среди своих. Ещё в те годы. Одного сына взял с собой. Вроде похитил, а на самом деле, просто без разрешения матери. Самого младшего, любимчика…

- С младшими всегда проблема, особенно в многодетных семьях. Всё для них, балуют, на руках носят. Вот и вырастают эгоистами.

- Опять ты врёшь! Это для него я был любимчиком, а все остальные на мне ездили.

Я понял, что опять попал впросак. Стоило взять пример с переднего пассажира и заткнуться, иначе, после ещё нескольких подобных замечаний пришлось бы идти пешком.

- Дети душой чувствуют, - продолжил Борис, взрослого обманешь, а ребёнка нет. Он промолчит. Ведь только чувствует плохое, а верит в хорошее. Там я понял, что значит мачеха. Как оборотень. Для него беззащитное создание, а для меня бешеная волчица. А он дурак, ничего не видел. Так и помер в недоумении.