Когда приблизилась полночь, пошли совещаться на кухню. Как-то не подумали, что Миша тоже имеет мнение. Даже свой тайный план. Он решительно отказался спаивать Матильду и сбрасывать на диван в прихожей. Миша решил взять фрейлину к себе. На супружеское ложе в спальне.

Мы как-то не удосужились спросить, что он с ней будет делать.  Посчитали простым актом гуманизма. Однако, когда он расчехлил скрипку, поняли, что дело намного серьёзнее. Со времён падения в цирке, он не открывал футляр. Умудрялся преподавать в училище без прикосновения к струнам.

Только тут заметили, что он почти не пьёт. Или совсем не пьёт, кто знает. За алкоголиком не принято следить. Даже отворачиваются, чтобы не смущать своим вниманием. Но если взял скрипку, значит, бросил. Или собирается это сделать.

Всё оказалось не так страшно. Просто Матильда его вычислила. Прочитала фамилию на двери. Она помнила его вундеркиндовский период. Даже весь репертуар. Была на концерте, когда училась в музыкальной школе. Влюбилась в кудрявого мальчика и держала на столе фотографию в рамке. До сих пор где-то лежит…

Миша не мог отказать старой поклоннице, но играть в жилетке, как кабацкий лабух, тоже был не в силах. Пришлось натягивать цирковой смокинг. В концертный фрак уже не влезал.

Музыкант может потерять шевелюру, технику исполнения, даже потенцию, только не звук. Он остаётся до самой смерти, как голос и группа крови. Правда, если долго молчать или остановить циркуляцию крови, что-то изменится. Но Мишина скрипка звучала по-прежнему. Тот самый неповторимый звук, за который награждали овацией в концертных залах и цирке. Мы тоже похлопали, но Матильда наградила таким объятием и поцелуем, о каких Миша давно забыл. Ещё со времён падения.

Наутро барышни вспомнили о предсказании Матильды. Их головки раскалывались, будто колючий ёрш действительно залез в черепную коробку. Страдания прекратились после хорошей рюмки шнапса. Лишь немецкий презент остался нетронутым. Всё остальное осушили до дна.

Обычно мы уходили не прощаясь. Но Матильды тоже не было видно. Заглянули в спальню и убедились, что Миша вернулся не только к скрипке. Вид спящей парочки говорил о возвращении к поклонницам. Во всяком случае, к одной из них.

По вине пьяных барышень, мы забыли о главном. В день уборки Миша просил будить пораньше. Чтобы удрать из дома. Не любил встречаться с бывшей женой. В этот раз забывчивость равнялась предательству. Не только из-за обнажённой Матильды. До жены, наконец, дошли слухи. Нашептали страстей и ужасов о «доме свиданий». Будто разврат и дым коромыслом. Пока Миша лежит в стельку пьяный.

Ей до конца не верилось, но было двойственное чувство. С одной стороны приятно, что лежит пьяненький и не имеет причастия к блуду. С другой стороны – непорядок. Не дом, а притон распутства и разврата.

Это была последняя уборка. Хотя то, что произошло трудно считать наведением порядка. Из милицейского протокола видна безобразная сцена. С битьём посуды и неформальной лексикой. На разных языках, но без рукоприкладства. Только это обстоятельство избавило Мишу от серьёзных последствий.

В дальнейшем, только Матильда наводила порядок в этой квартире. Мы с Ираклием были по-прежнему желанными гостями, но уже без барышень и бутылок.

Иногда даже профессиональный алкоголик может вернуться к нормальной жизни. Только не в одиночку, а с родственной душой. Завязывать, так вместе. Возникает двойная ответственность. В минуту слабости, себя не жалко, а за неё страшно.

Вдвоём можно и не бросать. У алкоголиков любовь, как в романе. Ромео отдыхает с Джульеттой вместе. Им такое не снилось! Не только любовь, но ещё забота. Каждый час, до самой смерти. Забота о дозе насущной.

Так Миша вернулся в большую музыку. Не в прежнем статусе, но с концертами и гастролями. В этом деле помогла новая супруга. Ведь она открыла сценическое агентство. Сразу после ухода с государственной службы.

----------------------------------------------------------------------------

                                                  ЖАЛОБА

Коммунисты всё провалили, за что ни брались. Только в одном преуспели. Читали все жалобы и писали ответы. Была уйма других прав и свобод, но только для красоты. Могли посадить, кто слишком напоминал или требовал. Зато с кляузами всегда полный порядок. Везде, вплоть до самого верха. Комиссии, отделы и целые управления по работе с жалобами и обращениями.

Работал огромный конвейер. В любой газете, больше всего людей в отделе писем. Все в очках и с мозолями. Бумажный скрип и шелест громче пишущих машинок. Ответ в два адреса, автору и виновнику. Чтобы верили в советскую власть.

Самая страшная жалоба - письмо к Съезду. Не дай бог, если несколько по одной теме. Значит, зреет недовольство. Одним ответом не обойдёшься. Надо принимать меры. Всеми силами, от мала до велика. Даже если анонимки с бредовыми идеями.

К очередному съезду появились курортные жалобы. Будто нет других проблем кроме санаторного питания. Местные органы тоже встревожились. Не знали, как реагировать, а редакции просто опухли от таких писем.  Привлекли КГБ, Минздрав, даже министерство культуры, но совсем запутались. Все жалобы, как под копирку. Будто коллективное помешательство в курортной сфере. Ни слова о качестве и количестве, а только претензии к официанткам. Якобы плохо обслуживают. Приходится долго ждать. Вместо отдыха и лечения сплошная нервотрёпка и вред здоровью.

Можно подумать, до съезда шустро бегали, а потом затормозили. Или наоборот, курортники шибко разогнались в процессе лечения. Сплошная головоломка, если не тайна природы.

Над жалобами работали всякие комиссии. От профсоюзных до финансовых, но ответа не нашли. Нарушений режима питания? Сколько угодно! А к официанткам, никаких претензий. Весь курортный общепит, погряз в безобразиях. От недовложений до прямых недостач. Поймали уйму поваров и завскладов. Поснимали диетврачей и даже директоров, но ни одной официантки. Хотя везде строгий шмон, засады, а кое-где даже облавы. И никаких грехов, кроме пюре или пары котлет, оставшиеся после обеда.

Пришлось создавать комиссию ЦК, а кого ставить председателем, неясно. Никто не хочет распутывать курортные загадки. Наконец, поручили Фурцевой, Екатерине Алексеевне. Она хоть министр культуры, но зато женщина. Единственный член Политбюро, на кого посмотреть приятно. Пусть распутает головоломку. Ведь жалуются одни мужчины, а в официантках числятся только женщины.

Сначала, как водится, съездили в Сочи. Все накупались, наплавались и пообгорели на солнце, а всё без пользы… Одна Екатерина Алексеевна пеклась о деле. Ходила, переодевшись по городу, как простая курортница и приставала к прохожим с расспросами. Ни одного жалобщика не нашла. Оказывается, все счастливы и довольны. Правда, несмотря на инкогнито, многие, обращались по имени отчеству. Наверное, по орденам догадались…

Члены комиссии пополнели и пышут здоровьем, одна Фурцева не загорела, даже осунулась и побледнела. Теперь все убедились, что белоснежная кожа не от молочных ванн, как у той знаменитой доярки, а натурально от природы. Комиссия пакует чемоданы, чтобы хвастать в Москве загаром, а Екатерина Алексеевна ни в какую. «Нога моя, - говорит, - не переступит через кремлёвскую стену, пока не выполню задание партии». И заворачивает комиссию в Цхалтубо. Ведь именно в Грузии может таиться разгадка. Тем более, что первые жалобы пришли именно оттуда.

Приехала и сразу наткнулась на безобразие под названием «дикие ванны». Открытые водоёмы с радоновой водой, где с утра до вечера сидят голые курортники. Оно может полезнее, чем полчаса в ванном здании, но как примириться с бесстыдством. Ведь все голышом, а женские и мужские купальни почти рядом. Настоящий эксгибиционизм, то есть прямая угроза советской власти.

Дикие ванны успешно засыпали, «дикари» разъехались, а отдыхающие молчат. Не говорят, в чём истинная причина жалоб. Остался один выход, местный прорицатель. Полоумный старик Андрюша. Иногда он давал подсказки. Вроде случайно, но в самую точку.