Пришло время отпраздновать успех экспедиции. Для этой цели была припасена бутыль настоящей сантели. Так величают в Грузии медовую водку. Она присутствует в каждой семье, как лекарство. Это не та медовуха, которую потребляют северные народы. Там в обычную брагу добавляют чуть мёда и этим заглушают сивушный дух.
Сантели делается из всего пчелиного набора, который остаётся после откачки мёда. А кроме остатков воска и мёда из улья выскабливают много другого добра. Всё пчелиное богатство, кроме самого улья идёт в ход. От прополиса и погибших пчёл, до маточного молочка и цветочной пыльцы.
Водка получается чище ангельской слезы, но с таким густым ароматом, что после одной рюмки перехватывает дыхание. Будто хватил чистого спирта, хотя крепость напитка в два раза меньше законных сорока градусов. Пьянеть от медовой водки считается таким же баловством, как упиваться шампанским. Ведь это мощное целебное средство, к тому же достаточно дорогое. Наибольшее, что себе позволяют в хороших семьях, это первая рюмка перед торжественным застольем.
Нам предстояло нарушить все правила хорошего тона. Ведь из всего многообразия грузинской кухни у нас присутствовал лишь сотовый мёд. Зато было соблюдено главное требование застолья. Было четверо мужчин и значит, имелось законное право выбрать тамаду и провозгласить набор обязательных тостов. Нас горожан, мало привлекала подобная перспектива. Однако, Нугзар у которого мы гостили, был профессиональным тамадой. Он не мог пропустить такой возможности блеснуть талантом.
Одно дело заурядное застолье с дежурным сациви и форелью на вертеле и совсем другой колер – сантели с сотами в альпийской зоне Большого Кавказа. Таким послужным списком можно перебить спесь у любых конкурентов.
Нугзар достал из рюкзака пару лавашей и тугую плетёнку сулгуни и сей аргумент преодолел последние возражения. Затем жестом фокусника извлёк четыре водочных рожка и этим прекратил все сомнения. Осталось разыскать стол. Негоже достойным людям сидеть на земле и подбирать еду с пола подобно басурманам. Но Харитон успел решить и этот вопрос. К нашим услугам был пень от вековой ели, спиленной каким-то любителем природы. Недалеко от него журчал кристальный ручей.
Кроме других скрытых талантов, Харитон таил в себе и кельнерскую жилку. Он живописно разложил нехитрые запасы и принялся прислуживать за столом. В этом не было ничего странного. Грузины вполне обходятся без женской помощи, если есть что поставить на стол. Но Харитон продолжал вести себя, как официант и никак не хотел садиться. Мы попытались силой усадить его рядом, но он вдруг открыл свой немой рот и явственно произнёс: «Оставьте меня в покое. Я пойду к ручью».
Нас охватил столбняк. Мы действительно считали его глухонемым и даже пару раз достаточно громко прошлись по его адресу.
- Оставьте его в покое, - повторил Нугзар, - он с нами не сядет. Это я виноват, надо было сказать раньше. Думал, ради гостей он придёт в себя.
Теперь мы онемели и пытались изобразить недоумение на языке жестов.
Нугзар отнёс Харитону лаваш с сыром. Пропало настроение произносить тосты, но тамада всё же сказал несколько слов.
- Дай нам бог долгих лет жизни, а ему, - он указал на ручей, - душевного здоровья. Вам - спасибо. Впервые заговорил с чужими. Это давно случилось. Был пацаном, но сидел семь лет. За изнасилование. На самом деле даже похищения не было. Сбежала с ним по любви и согласию. Она дочь большого человека, а он деревенщина. Так и выдали замуж за кого надо, в целости и сохранности. А его в Сибирь и ни одного грузина во всей зоне. С такой статьёй, а защитить некому. Другие возвращаются и опять становятся людьми, а он сломался. Считает себя недостойным…
Мы разлили водку, спустились к ручью и пожелали Харитону здоровья. Он чесал бороду, но так и не поднял на нас взгляд.
------------------------------------------------------------------------------------
ВОСПИТАТЕЛЬНЫЙ МОМЕНТ
Ворота зоны приоткрылись и караульный прапорщик приказал идти в досмотровую комнату и раздеться. Это была его дежурная шутка. На самом деле, за два года я так примелькался, что проходил без пропуска. Ещё несколько дверей отворились с электронным лязгом и я оказался во дворе колонии для несовершеннолетних.
Построение и завтрак уже закончились, но мой класс стоял перед школьным бараком. Капитан вышагивал перед строем в сверкающих сапогах и что-то чёркал в своём блокноте. Косноязычие мешало его связной речи, а блокнот помогал заполнить длинные паузы. Формально, зам по режиму числился моим начальником, но я не соглашался с такой субординацией и при случае, всегда ставил его на место.
- Почему не на занятиях? – задал я риторический вопрос и не дожидаясь ответа скомандовал, - бегом в класс.
Пацаны разошлись, но не входили в учебный барак, ожидая развития конфликта.
- Здесь я командую, - закаркал капитан, - кто ты такой? Студент без диплома! Сегодня пишу на тебя рапорт, понял?
- Постарайтесь без ошибок, гражданин капитан, - посоветовал я с искренней заботой – в слове «рапорт» одна буква «а». Чтобы опять не вышло; «рапарт».
- Я тебе не гражданин, - он пытался скрыть бешенство, но голос срывался, - пора научиться. Когда арестуют, буду гражданин, а пока я тебе товарищ. Понял?
Весь класс стоял с безучастным видом, но пацаны с трудом скрывали злорадство. Никто кроме меня с капитаном не связывался. Несмотря на природную тупость, он был большим мастером жалоб и интриг.
- Размечтался! – теперь уже я возмутился подобным нахальством, - никогда, слышишь, никогда! Даже если получишь папаху и штаны с лампасами. Даже тогда не будешь товарищем.
- Антисоветская пропаганда! – прошипел капитан и зашагал к штабному бараку.
Он уже успел настрочить несколько рапортов, но начальник колонии хорошо знал цену учителя языка и литературы. Он бы меня на пятерых капитанов не променял.
Перед всей здешней публикой я имел одно преимущество. Уже подходил к концу «обязательный стаж» и все знали, что скоро я стану вольной птицей. Это им суждено остаться за колючей проволокой и под замком. Осужденным даже лучше. Они знают свой срок, а сторожевым псам всю жизнь ходить на привязи. Я тоже был с ними на одной цепи почти два года. Где ещё кроме Союза, людям не дают диплом, пока не отработают два года в какой-нибудь вонючей дыре, вроде моей колонии.
Я зашёл в класс и пацаны особенно дружно почтили меня вставанием. Даже четверо блатных соизволили на этот раз приподнять свой зад. Это меняло ситуацию и даже ослабило мою решимость. Однако я знал, что решительный разговор состоится сегодня на этом уроке.
Пацаны готовились к славной карьере «воров в законе» и потому, принципиально не вставали перед начальством. За эти и другие геройства, они не вылезали из карцера и только мне удавалось вытаскивать их из бетонных мешков. Ведь пропуск занятий, считался не меньшим грехом, чем нарушение карцерного режима. Тем не менее, их вставание было знаком того, что меня не причисляют к своре лагерных псов.
Криминальная психология очень похожа на повадки хищной стаи. Стоит проявить слабину или повернуться спиной, как тебя разорвут в клочья. Почему-то, мои действия пока воспринимались, как слабость или покорство. Будто я заискивал перед ними или их погаными покровителями во взрослой зоне.
Уже появились странные просьбы и даже требования. Стоило хоть раз подсесть на этот крючок и станут шантажировать за твои же добрые дела. Блатному сообществу ничего не стоит вступить в сотрудничество с лагерной охраной. Только бы не выпустить фраера из своих когтей. Впрочем, не на блатном законе, а на сотрудничестве с ментами строится вся воровская структура.
Я не соглашался на компромиссы даже в оценках. Каждый обязан был хоть раз в четверть получить твёрдую тройку. Иначе, оставался на второй год или отчислялся с занятий. Я никого не вызывал к доске. В крайнем случае, мог напомнить, что истекло время. Четверть уже заканчивалась и настал час расставания с «Капитанской дочкой» и заодно расплаты по учебным долгам.