Необычная крапинка

(Микроскопическое)

Я б эту крапинку и не заметил,Не будь бумажный лист так ярко светел;Она ползла куда-то поперекЕще местами не просохших строк.Уж я перо занес без размышленьяПресечь загадочное шевеленье,Но, приглядевшись, понял: предо мной —Не просто крохотная шелушинка,Колеблемая выдохом пушинка,Нет, эта крапинка была живой!Она помедлила настороженно,Вильнула — и пустилась наутек;На берегу чернильного затонаПонюхала — иль отпила глоток —И опрометью бросилась обратно,Дрожа от ужаса. Невероятно,Но факт: ей не хотелось умирать,Как всякому из мыслящих созданий;Она бежала, падала, ползлаИ, наконец, безвольно замерлаИ съежилась, готовая принятьЛюбую участь от всесильной длани.Я не могу (признаюсь честно в том)Любить напропалую, без изъятий,Как нынче модно, «наших меньших братий».Но эта кроха под моим пером! —Рука не поднялась ее обидеть.Да и за что бедняжку ненавидеть?Я сам разумен и ценю весьмаЛюбое проявление ума.О, я готов облобызать страницу,Найдя на ней разумную крупицу!

Блуждающая гора

(Астрономическое)

Быть может, эту ночь проспали вы;Но если бодрствовали (как волхвы),То видели, наверно, ливень звездный —Летящий блеск, таинственный и грозный?То — Леониды, метеорный град;Так небеса, разбушевавшись, мстятМятежникам, что свет свой сотворили,Как вызов Ночи — темной древней силе.Все эти вспышки — холостой салют,Они лишь пеплом до земли дойдут —Столь мелким, что и в утренней росинкеНе сыщешь ни единой порошинки.И все же в этом знаменье сокрытНамек на то, что есть шальной болид,Гора, что в нас пращою балеарскойНацелена со злобою дикарской;И эту гору беспощадный МракОт нас покуда прячет в ЗодиакИ хладнокровно, как перед мишенью,Лишь выжидает верного мгновенья,Когда ее сподручней в нас метнуть —Чтоб мы не увернулись как-нибудь.

Урок на сегодня[4]

Будь смутный век, в котором мы живем,Воистину так мрачен, как о томОт мудрецов завзятых нам известно,Я бы не стал его с налету клясть:Мол, чтоб ему, родимому, пропасть!Но, не сходя с насиженного кресла,Веков с десяток отлистал бы вспятьИ, наскребя латыни школьной крохи,Рискнул бы по душам потолковатьС каким-нибудь поэтом той эпохи —И вправду мрачной, — кто подозревал,Что поздно родился иль слишком рано,Что век совсем не подходящ для муз,И все же пел Диону и Диану,И ver aspergit terram floribus,[5]И старый стих латинский понемногуК средневековой рифме подвигалИ выводил на новую дорогу.Я бы сказал: «Ты не был никомуШутом, ниже́ и Карлу самому;Ответь мне, о глава Придворной школы,Открой, как педагогу педагог, —С Вергилием равняться ты не мог,Но виноват ли в этом век тяжелый?Твой свет не проницал глухую тьму;Но та же тьма, храня, тебя скрывала.Нет, ты на время не кивал нимало.Ты понимал, что тот судья не прав,Кто сам свою эпоху обвиняет,Кто судит, выше времени не став.Взять нынешних — они уж точно знают,Какой у века вывихнут сустав:Не оттого ли их стихи хромают?Они пытались разом все объять,Собрать в одну охапку, поднатужась,Весь мусор фактов. Мы пришли бы в ужас,Распухли бы от сведений дурных —И никогда бы не сумели ихПереварить, от столбняка очнутьсяИ в образ человеческий вернуться,А так и жили бы, разинув рот,В духовном ступоре... Хоть мы с тобоюСовсем не мистики, наоборот.Мы изнутри судить свой век не можем.Однако — для примера — предположим,Что он и в самом деле нехорош,Ну что ж, далекий мой собрат, ну что ж!Кончается еще тысячелетье.Давай событье славное отметимУченым диспутом. Давай сравнимТо темное средневековье с этим;Чье хуже, чье кромешней — поглядим,Померимся оружием своимВ заочном схоластическом сраженье.Мне слышится, как ты вступаешь в пренья:Есть гниль своя в любые времена,Позорный мир, бесчестная война.Что говорить, бесспорное сужденье.В основе всякой веры — наша скорбь.Само собою, так. Но плеч не горбь;Добавь, что справедливость невозможнаИ для пола выбор не велик —Трагический иль шутовской парик.Все это правильно и непреложно.Ну, а теперь от сходства перейдемК различью — если мы его найдем.(Учти, мы соревнуемся в несчастье,Но строго сохраняя беспристрастье.)Чем современный разум нездоров?Пространством, бесконечностью миров.Мы кажемся себе, как в окуляре,Под взглядами враждебными светил,Ничтожною колонией бацилл,Кишащих на земном ничтожном шаре.Но разве только наш удел таков?Вы тоже были горстью червяков,Кишащих в прахе под стопою Божьей;Что, как ни сравнивай, — одно и то же.И мы, и вы — ничтожный род людской.А для кого — для Космоса иль Бога,Я полагаю, разницы немного.Аскет обсерваторий и святой Затворник, в сущности, единой мукойТомятся и единою тщетой.Так сходятся религия с наукой.Я слышу, как зовешь ты на урокСвой Палатинский класс. Узнайте ныне,Значение eheu по-латыни —«Увы!». Сие запоминайте впрок.О рыцари, сегодняшний урокМы посвятим смиренью и гордыне.И вот уже Роланд и ОливьеИ все другие рыцари и пэры,В сраженьях закаленные сверх меры,Сидят на ученической скамье,Твердя горацианские примеры,Притом, как чада христианской веры,Обдумывая смерть и бытие.Memento mori и Господь помилуй.Богам и музам люб напев унылый.Спасение души — нелегкий труд.Но если под контролем государстваСпасаться, то рассеются мытарства,Обетованное наступит царствоИ небеса на землю низойдут(В грядущем, видимо, тысячелетье).Оно второе будет или третье —Неважно. Аргумент весом вполнеВ любое время и в любой стране.Мы — иль ничто, иль Божье междометье.Ну, наконец приехали! Маршрут,Для всех философов обыкновенный:С какой они посылки ни начнут,Опять к универсалиям придут,Сведут в конце концов на АбсолютИ ну жевать его, как лошадь — сено.А для души — что этот век, что тот.Ты можешь мне поверить наперед:Ведь это я в твои уста влагаюСлова. Я гну свое, но подкрепляюТвою позицию — так королюИ передай. Эпоха мрачноватаВсегда — твою ли взять или мою.Я — либерал. Тебе, аристократу,И невдомек, что значит либерал.Изволь: я только подразумевалТакую бескорыстную натуру,Что вечно жаждет влезть в чужую шкуру».И я бы тронул руку старика,Сжимающую посох, и слегкаОткинулся бы в кресле, потянувшись,И, усмехнувшись про себя, сказал:«Я «Эпитафию» твою читал».На днях забрел я на погост. АллейкиВ то утро были сиры и пусты.Лишь кто-то вдалеке кропил из лейкиВ оградке тесной чахлые цветы(Как будто воскресить хотел подобьяУшедших лиц). А я читал надгробья,Прикидывая в целом, что за срокОтпущен человеку — к этой темеВсе более меня склоняет время.И выбор был изысканно широк:Часы, и дни, и месяцы, и годы.Один покойник жил сто восемь лет...А было бы недурно ждать погодыУ моря, пожинать плоды победНаучных — и приветствовать открытья,И наблюдать дальнейшее развитьеПолитики, искусств и прочих дел,Но притязаньям нашим есть предел.Мы все на крах обречены в финале;Всех, кто когда-то что-то начинал,И Землю в целом ждет один финал.Отсюда столько в прозе и в стихахСлезоточивой мировой печали.(На что я лично искренне чихал.)Утрата жизни, денег иль рассудка,Забвенье, боль отверженной любви —Я видел все. Господь благослови...Кого же? Вот бессмысленная шутка.Раз никому судьбы не обороть,Да сам себя благословит Господь!Я помню твой завет: Memento mori,И если бы понадобилось вскореСнабдить надгробной надписью мой прах,Вот эта надпись в нескольких словах:Я с миром пребывал в любовной ссоре.вернуться

4

Стихотворение закончено в 1941 г. Поэт-собеседник, к которому обращается в нем Фрост, — Алкуин, английский поэт при дворе французского короля Карла Великого, глава так называемой Академии.

вернуться

5

Весна рассыпает цветы по земле (лат.) — строка из стихотворения Алкуина «Эпитафия самому себе». Оттуда же — латинская фраза в заключительном отрывке: «Memento mori» — помни о смерти.