II

Цветы пустынь живут,Довольствуясь водой,Которую с вершины снеговойК ним по канавкам вырытым ведут.И все же тут какой-то есть изъян;Чтобы ростку от влаги распрямиться,Сперва под ливнем должен он склониться.Я поднял бы на воздух океанОдной огромной облачною тушей,Закрывшей небеса из края в край,И, прокатив торжественно над сушей,Всю, не скупясь, опорожнилНад распустившимся цветком: пускайУносит лепестки потоп кипучий(Лишь бы бутонам он не повредил!)И сам бы встал под брызжущею тучей.Вода — не только для корней и губ.Пускай всего меня поток омоет,Пусть хлещет по плечам, могуч и груб.Есть то, чего и объяснять не стоит.Дождь — как вино (такой в нем хмель сокрыт),Как солнце, что ласкает и пьянит.Всю жизнь не мог я усидеть под крышей,Дождь на дворе заслыша.Я выбегал, какой бы ни был час,В ночь и в туман, под громы и под грозы.И дождь катился по щекам, как слезыМоих давным-давно иссякших глаз.

Не более того

Весь мир, казалось, вымер или спал;Кричи иль не кричи — не добудиться.Лишь из-за озера, с лесистых скал,Взлетало эхо, как шальная птица.Он требовал у ветра, у реки,У валунов, столпившихся сурово,Не отголоска собственной тоски,А встречного участия живого.Но тщетны были и мольба, и зов,Когда внезапно там, на дальнем склоне,Раздался торопливый треск кустовИ кто-то с ходу, словно от погониСпасаясь, бросился с размаху вплавь —И постепенно с плеском и сопеньемСтал приближаться, оказавшись въявьНе человеком, а большим оленем,Что встал из озера, в ручьях воды,Взошел на камни, мокрый и блестящий,И, оставляя темные следы,Вломился снова в лес — и скрылся в чаще.

Неизвестному сорванцу

(Утешительно-философское)

Горя азартом, как перед рыбалкой,Схватил топор отцовский — и пошел;Нет, елочки моей тебе не жалко,Ты с двух ударов подрубаешь ствол,Берешь под ручку и влечешь с собоюДикарку леса, пахнущую хвоей.Я бы купил тебе (о том ли речь?)Другую — попушистей этой елку,Лишь бы свои посадки уберечь.Но что в благотворительности толкуИ что без приключений Рождество?Ты прав: не будем омрачать его.Твой праздник с рощицей моей в раздоре;Но даже там, где бездна пролегла,Гораздо чаще речь идет о спореДобра с добром, а не добра и зла:Вот почему двурушничают боги, Когда мы к ним взываем о подмоге.И пусть, опутанная мишурой,Ель-пленница в своей тоске зеленойРазлучена с небесною звездой —Стеклянная звезда — ее корона —Пускай и мне издалека блеснет,Чтоб с легким сердцем встретить Новый год.

Мотыльку, встреченному зимой

Вот тебе теплая моя рука,Согретая в кармане, — приземляйся,Серебряный лоскутик черноглазый,Что отдыхает, распуская крыльяВ накрапах бурых. (Я б назвал тебя,Дружи я с бабочками, как с цветами.)Скажи-ка мне теперь, как ты рискнулПуститься на такую авантюру:Зимой любимую себе искать?Нет, погоди, дослушай! Я-то вижу,Во что они обходятся тебе —Полет и непосильная свобода.Не обретешь ты пары, не мечтай.Есть что-то человечье в этой доле,Извечное глухое невезенье,Несовпаденье сроков и судьбы.Ты прав, что толку сожалеть! Лети же,Пока ты не погаснешь на ветру.Должно быть, мудрости твоей нехитройХватило догадаться, что рука,Протянутая мной непроизвольноНад бездной, разделившей нас с тобой,Зла не таит и жизнь твою не сгубит.Не сгубит, верно; но и не спасет.Мне бы свою продлить еще немного.

Серьезный шаг, предпринятый шутя

На карте меж двух холмов,Похожих на два репейных пучка,Лежал головастик с тонким хвостом —Озеро и река.А точка рядом была,Наверное, городком,Где мы бы с тобой могли купить —Буквально задаром — дом.Заглушив усталый мотор,Мы постучались в дверь,Вошли в чужой, незнакомый дом,И нашим он стал теперь.Немало за триста летСменилось в этом краюСтарых фамилий, старых семей.А мы утвердим своюНа триста грядущих лет —И будем землю пахать,Крышу чинить, разводить коров,Изгородь подправлять.Вот так будем жить да житьИ переживем спростаТысячу мод, дюжину войнИ президентов полста.