На глаза наворачиваются слезы. Это последнее, чего я хочу. Не хочу, чтобы Грэм думал, что он не способен позаботиться о себе. Грэм обрывает меня прежде, чем я успеваю сказать что-нибудь еще.

— Ты права. Ты видела лишь малую часть всего. Я могу получить удар здесь или пощечину там. Это плохо, но я не думаю, что он когда-нибудь потеряет контроль настолько, что сделает непоправимое, — объясняет Грэм, смахивая слезу с моей щеки. — Я не хочу, чтобы ты беспокоилась обо мне.

— Это твой секрет, и я понимаю, почему ты не хочешь, чтобы весь город знал, но разве ты никогда не думал о том, чтобы рассказать кому-нибудь?

— Я думал об этом, но скоро все равно уеду в колледж. Тогда это не будет иметь значения.

— И что же тогда остается твоей маме? Я знаю, что ты не сопротивляешься из-за нее. Ты взваливаешь все на свои плечи. Это замечательно, но она скоро останется одна.

— Ты же не думаешь, что я не подумал об этом. Я думал, но... — он отпускает эту мысль.

— Просто знай, что если тебе когда-нибудь что-то понадобится или понадобится рассказать кому-то, я буду более чем счастлива быть в этот момент рядом. Это все, что мне нужно, чтобы ты знал. — Я улыбаюсь ему, надеясь, что на этом разговор закончится.

Грэм должен рассказать кому-то еще по поводу жестокого обращения. Это звучит плохо и эгоистично, но я больше не в силах носить в себе его секрет. Когда Вайолет спрашивает меня о разбитой губе или любой другой ране, с которой Грэм может появиться в школе, я не знаю, что ей сказать, поэтому молчу. Это становится бременем, бременем, которое я готова взять на себя, потому что люблю его. Я думаю, мы оба знаем, что в какой-то момент всего этого станет слишком много.