По прибытии контролер сразу направился в жилое помещение для сотрудников фабрики. Он не стал смотреть записей сотрудников в журнале, объяснив это тем, что обычно читал их перед сном. Судя по всему, контролеры используют журнал, чтобы оставлять сообщения друг другу. Контролер приготовил себе обед из консервов со склада, затем сделал предварительный осмотр фабрики, готовясь к основной проверке на следующее утро.

По словам контролера, сначала все выглядело в порядке. Сборочная линия начиналась в одном конце фабрики, где сырье заливалось в блендер. Готовый продукт паковался на другом конце фабрики, в сотне метров от начала.

Когда я спросил контролера, вызвало ли у него подозрение что-нибудь конкретное, он ответил, что отличался заводской звук. Слышались странные шумы, источник которых контролеру не удалось определить. Он сказал: «Они звучали как негромкое верещание». Контролер прошел по фабрике и проверил разные участки. Через некоторое время он понял, что шум идет от конвейерной ленты.

Он «стоял у конца ленты, где готовые тубы упаковывались в коробки для транспортировки. Они не хотели лежать на месте в своих ящиках. Все тюбики с кремом для лица № 3 издавали слабый тихий визг. Еще более громкий шум доносился из резервуаров с пастой, которую собирались разлить в формы. Каждый раз, когда пасту выдавливали в тюбики, я слышал стон».

Контролер последовал аварийному протоколу: он немедленно остановил производственный цикл, опечатал фабричные двери и телефонировал в офис, чтобы известить их об инциденте.

Что именно породило неисправность, мы выяснили из журнала записей: это контролер, посетивший фабрику неделю назад, чтобы пополнить запасы консервов в помещении для сотрудников. Страницы журнала были заполнены выдуманными фантастичными наблюдениями за работой фабрики и повторяющимися заявлениями, что машины живы и хотят производить потомство.

Продукцию утилизировали, фабрика помещена в карантин. В событии нет ничего необычного, и, по мнению администрации коммуны, для прихода условий в норму должно хватить года. После этого производство можно будет возобновить в обычном режиме. До тех пор мы будем использовать какой-нибудь завод из расположенных поблизости.

Ваня сложила бумаги обратно в коробку. Во рту появился кислый привкус.

— Несколько лет назад я состоял в комитете, — сказал Евген. — Меня сместили. Это долгая история, но как бы то ни было, мне предложили сложить полномочия добровольно в обмен на работу в библиотеке. Мне поручили задачу редактировать архивные материалы. — Он указал на коробку. — Я должен был утилизировать их. И я так и делал — поначалу. А потом больше не мог этого делать. Я желал знать. — Он взглянул на Ваню. — Теперь я доверил это вам. Вы желаете знать. Так мало людей желают знать.

Ваня молча сидела, упершись взглядом в коробку. Ее руки стали мерзнуть, она втянула их в рукава анорака.

— Мы — это и есть те, кто все создает. Все.

— Они выкачивают сырую жижу из земли в Одеке, — сказал Евген. — А потом на фабриках придают ей форму.

— И нам приходится постоянно говорить ей, что она такое. Или она обернется обратно жижей.

— Но дело не только в этом. Эта… кошка… откуда-то взялась.

— Они ее наговорили в реальность.

— Точно так же, как в Колонии Пять донаговаривались себе до уничтожения…

Ване при этой мысли стало немного дурно.

— Эта возможность может и не быть к худу, — продолжал Евген. — Если бы мы умели ее держать ее в узде. Или как-нибудь жить с ней в гармонии. — Он показал на бумаги. — Все начинается с того, что мы загоняем материю в форму, которую она не может удерживать. Если бы мы этого не делали, если бы мы могли научиться жить по-другому… Но у нас не выйдет, пока все эти знания держатся в тайне.

Евген поставил на место внутреннюю крышку коробки, затем внешнюю.

— Не знаю, насколько вы наслышаны, но пятнадцать лет назад мы потеряли сотню людей.

— Пожар в развлекательном центре?

— Не было никакого пожара. Была Берольс’ Анна. Поэтесса с циклом «Теплиц». Она ушла с группой последователей, чтобы основать новую колонию.

— И что произошло?

— Не знаю. Через некоторое время они отправили спасательную команду. Официально спасатели нашли всех мертвыми, а потом история снова поменялась — никто вообще не уходил. Даже членам комитета не сказали, что и как. Знали только спасательная команда и тогдашний Председатель, но теперь он умер. Во всяком случае, я думаю, что все наоборот. Полагаю, людям Анны удалось создать нечто новое. Настоящую свободу.

— Что заставляет вас так думать?

— Они не привезли с собой ни одного тела. Они сказали, что выкопали там братскую могилу, но я не верю ни единому слову. Никто бы не оставил там сотню тел, когда их можно переработать. Мы никогда не могли себе позволить подобного. — Евген глубоко вздохнул. — Еще я думаю, что теперь, когда комитет протянул руки к библиотеке… я думаю, что-то здесь затевается. Что-то масштабное. Думаю, что бы ни случилось с людьми Берольс’ Анны, комитет боится, как бы то же не произошло и здесь.

— Им для чего-то нужна хорошая бумага.

— Вот именно. Она для документов и книг, для пометки вещей, в конце концов. Это все определяет. И им ее нужно очень много. Никогда не встречал ничего подобного.

— Вы не можете разузнать?

— Вряд ли. Я больше не в комитете. Но вы бы могли. Вы сможете просмотреть архивы. Вы сможете разузнать, на что им вся эта бумага.

— И если я разузнаю…

— … тогда мы сможем вычислить, что они планируют.

Евген посмотрел Ване в глаза.

— И вы сумеете помочь мне найти информацию о том, что случилось с колонией Анны. Потому что, если они преуспели, мы должны этому научиться. И так мы сможем больше, чем просто выживать. Я имею в виду, как сегодня обстоят дела — мы живы, но что это за жизнь?

— Мы говорим о новых мирах, мы говорим о новых жизнях, мы говорим — отдаться, стать, — пробормотала Ваня.

— Что это? — спросил Евген.

— Это стихотворение, — ответила Ваня. — Берольс’ Анны.

— Я с таким не знаком.

— Оно было в книге, которую я нашла в квартире Уллы.

— А, — сказал Евген. — Хотелось бы ее почитать.

— Тогда вам придется поговорить с Уллой.

— Кто такая эта Улла?

— Доктор на пенсии, — сказала Ваня. — Она говорит, что в былые дни знавала Анну.

— Очень интересно, — произнес Евген. — Вам бы стоило побеседовать с ней еще.

— Я так и сделала, — ответила Ваня.

— Что она сказала?

Ваня замялась.

— Я сама не уверена.

Евген вгляделся в нее.

— Тогда возвращайтесь ко мне, когда будете уверены.

Когда Ваня вернулась домой, там было тихо и пусто. Ивар и Нина придут одни: детей всегда отводили из центров отдыха по седьмодневным вечерам, чтобы они могли начать неделю в своих кроватках в интернатах. Ваня заползла в Нинину постель и лежала без сна, пока не расслышала шаги на лестнице. Нина вошла в комнату, двигаясь как можно тише. Ваня услышала, как упала на пол одежда. Потом Нина залезла под пуховое одеяло. Она обняла Ваню за талию. От ее прикосновения по рукам и ногам Вани пошло тепло, расслабляя ее напряженные мышцы.

Ваня решила найти то место за Эссре, о котором рассказывал ей Ларс, и уже долго шла на восток — кажется, несколько часов. Сначала землю перед ней освещало кольцо теплиц, но вскоре свет начал тускнеть, вместо него впереди появились холодные отблески. Земля медленно шла в гору, переходя в посверкивающий от ночной росы гребень. За вершиной местность круто скатывалась в глубокую долину. Там он и стоял — поселок.

Дома без окон, окруженные невысокой стеной, имели неправильную форму, их очертания были округлыми и плавными, купола крыш венчали маленькие эмблемки. Установленные между зданий на треногах фонари освещали клочки стен и земли. Ваня различала движущиеся фигуры; сначала они казались маленькими, как дети, пока она не поняла, что это из-за огромных размеров домов. Пороги доходили бродящим снаружи людям до колен. У некоторых домов стены собрались складками и оттого казались мягкими, но, увидев фигуру в комбинезоне, прислонившуюся к такому дому, Ваня поняла, что они тоже твердые.

Она подобралась ближе, чтобы лучше видеть. Непохоже было, чтобы кто-нибудь из прогуливавшихся среди зданий людей обращал внимание на окружающее. На страже, кажется, никого не стояло. Ваня подкралась по холодной траве, присела за стеной и выглянула через верх.

И мужчины, и женщины носили рваные и грязные комбинезоны. Мужчины отрастили неопрятные бороды, некоторым они доходили до груди. Люди бесцельно бродили по переулкам или сидели на земле. Никто не разговаривал. Ваня шарахнулась, когда какая-то женщина медленно свернула с пути и подошла ближе. Девочка ожидала, что женщина заговорит с ней, или покажет на нее и закричит, или же схватит ее. Ничего из этого не случилось. Женщина глазела на Ваню; ее тусклые черные волосы облепили лицо, по подбородку медленно стекала тонкая струйка слюны, капая на грудь. Затем взгляд женщины двинулся дальше. Она побрела прочь.

Ваня пробиралась вдоль стены, то и дело заглядывая поверх нее внутрь. Повсюду она видела одно и то же: мужчины и женщины молча бесцельно шаркали по земле или стояли, прислонясь к стенам. В домах не было дверей — только пустые проемы, через которые Ваня мельком разглядела кровати и столы.

Из одного дома вышел какой-то мужчина, и попал в свет фонаря. Его комбинезон не так испачкался, как у других, а борода оставалась все еще довольно опрятной. Ваня сначала не узнала его: лицо его было вялым и невыразительным, глаза сухими и безжизненными. Он покачивался. От его паха по ногам медленно расползался темный потек.

Ваня бросилась назад по склону, прочь от городка и прочь от Ларса, который больше не был Ларсом.