Снаружи еще не рассвело. Нина и Ваня неспешно завтракали поджаренной кашей. Нина приготовила кофе — острый и ярко-желтый.

— Я договорилась, что смогу ходить с тобой все утро, — сказала Нина. — А после мне придется позаботиться о пациентах.

Улицы были почти безлюдны. Под уличными фонарями скопились лужицы янтарного света. Рядом с белой аркой здания клиники все остальное выглядело крохотным.

Нина провела Ваню через боковой вход. Они вошли в низкое помещение, которое почти полностью занимали два серых транспортных экипажа с трафаретными надписями ТРАНСПОРТНОЕ СРЕДСТВО на боках. Нина увлекла ее сквозь двойные двери за гаражом. С другой стороны начинался длинный коридор с дверями, расположенными вдоль белых стен через равные промежутки. Шепот приглушенных голосов и шарканье ног, перемежающиеся механическим гудением. В воздухе пахло дезинфицирующим средством. Ваня забыла, как тяжел был этот запах, и как от него ей сводило ребра.

— Ты в порядке? — спросила рядом Нина.

Ваня автоматически кивнула.

Нина продолжила путь по коридору.

— Кстати, это отделение неотложной помощи, — сказала она через плечо.

— В нем очень спокойно, — заметила Ваня.

— Здесь редко начинается какая-то деятельность.

Нина резко повернула налево и открыла дверь на лестничную клетку. Они поднялись на два пролета и вышли в новый коридор. Тут было пооживленнее: персонал в белых комбинезонах, пациенты в креслах-колясках и на каталках. Нина подвела Ваню к столу, где ее попросили расписаться. Ваня получила небольшую бирку с надписью «КАРТОЧКА ДЛЯ ПОСЕТИТЕЛЕЙ» и последовала за Ниной в комнату, где выстроились шкафы и полки, забитые рабочей одеждой. Нина достала два белых комбинезона и один из них вместе с парой бахил передала Ване. Сама она открыла какой-то шкаф и достала пару белых комнатных туфель.

— Ты можешь оставить свою одежду здесь.

Ванин комбинезон оказался слишком велик. Нина натянула свой и улыбнулась, видя, как Ваня подворачивает рукава и штанины.

— Неважно, какой выбирать размер — они никогда толком не подходят. — Нина указала на собственный комбинезон, который был слишком коротким в рукавах, но слишком длинным в ногах. — Важно, что они не слишком обтягивают зад. А то было бы неловко наклоняться к пациентам. — Она подмигнула.

Ваня достала из саквояжа блокнот и карандаш и повесила сумку в шкаф.

— Я готова.

Когда они вернулись в коридор, их обдало запахом дезинфектанта, и у Вани что-то перевернулось в желудке.

— С тобой действительно все в порядке? — снова спросила Нина. Она подалась ближе. — Ты побледнела!

— А, всего лишь запах, — Ваня приложила руку к животу.

— Просто дай мне знать, если тебе потребуется наружу.

Ваня выпрямилась.

— Нет, не нужно. Приступим?

Нина нахмурилась и посмотрела на нее. Затем кивнула и пошла дальше по коридору.

Они провели все утро, посещая разные отделения. Население Аматки страдало от болезней, порожденных образом жизни, и производственных травм: больные спины от работы в теплицах и на грибной ферме, сердечно-сосудистые заболевания, остеопороз. И депрессия, повсюду депрессия.

— Здесь немного темнее, чем в Эссре, ты заметила? — спросила Нина.

Ваня покачала головой:

— Думаю, рассвет и закат начинаются примерно тогда же, что и обычно.

— Нет, не в этом дело. Дневной свет слабее. Девяносто процентов от яркости в Эссре.

— Кто сказал?

— Департамент исследований.

— О-о. — Ваня задумалась. — Как это ощущается?

— Ощущается? Я к этому привыкла. Но ты должна была заметить, что здесь тусклее.

— Может быть, чуть-чуть… Да нет. Не особенно.

— Ладно. Во всяком случае, так оно и есть. Вот почему мы завели световые кабинеты. — Нина распахнула двойные двери.

Коридор, в который они перешли, освещался ярче. Через маленькие окошечки в дверях с обеих сторон открывался вид на комнаты, полностью обставленные белой мебелью. Внутри каждой из них в белых креслах полулежали люди в белых халатах, обернув ноги в белые одеяла. Из потолочных ламп лился голубовато-белый свет.

— Сюда, когда потребуется, может прийти любой, — сказала Нина и кивнула на ближайшую к ним дверь. — Некоторые приходят каждый день. Большинство приходит примерно раз в неделю или раз в две недели.

— А это помогает? — Ваня покосилась на пациентов. Большинство читали книги или погрузились в беседы.

— Помогает. По большей части. И не забывай, что еще у нас есть кофе. — Нина подмигнула Ване. — Но, сдается мне, все мы немного меланхолики, даже те из нас, кто не болен.

—

Нина оставила Ваню в кладовой и пошла разобраться с каким-то служебным делом. Ваня занялась описью разложенных на полках предметов гигиены: мыла, медицинского спирта, крема, лубриканта, дезинфицирующих средств. Стесненность в груди, вызванная пропитавшим коридоры запашком, медленно рассеивалась, однако, когда открылась дверь и вернулась Нина, поползла обратно.

— Как успехи?

Ваня нахмурилась, глядя на свой список.

— Не уверена, что это пригодится. Вы пользуетесь только продукцией коммуны. Есть ли вещи, запасов которых вы не держите? Которые могли бы вам понадобиться?

Нина поцокала языком.

— Не думаю.

Ваня поставила бутылочку с лосьоном обратно на полку.

— Я закончила. Давай двигаться.

— Осталось посмотреть всего несколько отделений. Сюда.

Они спустились по лестнице и попали в еще один белый коридор, где на двойных дверях значилось «ДВЕРИ В ОТДЕЛЕНИЕ РЕПРОДУКЦИИ». Нина распахнула двери, дав дорогу очередной волне запахов антисептика. Резкий душок прянул Ване в ноздри и спустился в живот, вызвав новый спазм. Нина остановилась, положив руку на правую створку, и оглянулась через плечо.

— Что-то не так?

Ваня покачала головой и сказала:

— Нам туда не обязательно.

— Почему это?

— Давай просто скажем, что мы закончили.

Нина посмотрела на Ваню, а затем на табличку на двери.

— Ну хорошо.

Она повернулась и направилась в обратную сторону, Ваня последовала за ней. В коридоре они были одни; стук Нининых туфель эхом отдавался от стен.

— У тебя есть дети, Ваня? — Нина понизила голос.

— Нет. — Ответ прозвучал резко.

Голос Нины еще больше смягчился.

— Ты ведь совсем недавно побывала в таком отделении, правда?

Ваня покосилась на нее. Нина смотрела без того выражения болезненной жалости на лице, как у ее сестры или Марьи, а напротив, немного устало. Ваня кивнула и сжала губы, чтобы они не дрожали. В глазах у нее защипало.

Нина вздохнула и провела ладонью по Ваниной руке.

— Это тяжело.

— Да. — Ваня отстранилась.

— Я уверена, они сделали для тебя все, что могли. Иногда так бывает. Это случается чаще, чем думают люди.

Ваня хмыкнула и скрестила руки на груди.

— Я должна тебя предупредить: в эти выходные придут наши дети, — сказала Нина, когда они дошли до конца коридора. — Если с этим какие-то трудности, то… мы могли бы найти другое решение.

— Нет. Дело не в этом.

— Тогда в чем?

— Э-э-э… — Ванино лицо разгорячилось и теперь покалывало. Слова не складывались в предложения. Она несколько раз вдохнула и выдохнула. — Дело не в этом. Меня не заботят твои дети. Это… Мне все равно.

Нина замерла и нахмурилась, глядя на нее.

— Я пойду. Спасибо, — сказала Ваня. — Я сумею найти дорогу в раздевалку.

Нина медленно кивнула. Насупленность не отступала.

— Пожалуйста.

Ваня пошла обратно тем же путем, которым они пришли, борясь с порывом пуститься в бег. Когда она проходила мимо двойных дверей, те открылись, пропуская санитара с креслом-каталкой, в котором сидела женщина в бумажном халате. Ее виски были выбриты и покрылись коркой. Она слепо смотрела в пространство. Санитар бросил на Ваню настороженный взгляд и двинулся мимо нее.

О женщине «позаботились», как «позаботились» о Ларсе, как «позаботились» обо всех, кто говорил что-то неуместное. В колониях не существовало смертной казни, однако диссиденты не должны были подвергать опасности общество. Операция, разрушающая речевой центр головного мозга, была элегантным решением. Последние несколько шагов к выходу Ваня пробежала.

Холодный воздух на улице омыл Ванины ноздри от больничного запашка. Людей снаружи в это время дня было мало, но она все еще чувствовала клаустрофобию. На нее давила вся колония с ее постройками. Ваня пошла домой, чтобы собрать сумку.

Ваня шла на восток вслед за массивным водоводом. Справа и слева от нее здания теплиц отмечали периметр Аматки. За пределами теплиц лишь раскидывалась тундра да узкая тропинка вела вдоль ирригационного трубопровода. Озеро виднелось широкой серой полосой на горизонте. Оно разделило землю и небо, позволяя отличить одно от другого.

Прогулка до залива оказалась дольше, чем следовало из слов Нины. По тундре дул легкий ветерок, и звуки Аматки за Ваниной спиной постепенно стихли. В ушах звенело от тишины.

Однажды Ваня уже оказывалась снаружи колонии — вне защитной скорлупы цивилизации или транспорта. Само по себе выходить из колонии не запрещалось, но блуждать за пределами узкой безопасной зоны категорически не рекомендовалось. Добропорядочные граждане держались внутри кольца теплиц. Только чудаки отваживались по собственной воле зайти дальше.

К востоку от Эссре, в степи, было место, о котором все знали, но упоминать о котором считалось не принятым. Ларс говорил о нем иногда — только с Ваней и только шепотом, когда Ваня и Эрна приходили погостить на выходные.

По словам Ларса, когда первопроходцы прибыли, то обнаружили, что они не первые. В степи, к востоку от того, чему предстояло стать Эссре, они наткнулись на группу пустых зданий. Кто бы там ни жил когда-то, он не оставил иного следа. Архитектура была чужеродной, пропорции нечеловеческими: огромные, неуклюжие дома под странными углами. И несмотря на то, что на зданиях не было ничего похожего на пометки или надписи, они оставались в полной сохранности. Место было запретным, но все знали, что именно сюда помещают преступников: подальше от всех, в месте, которое они не смогут разрушить. «Интересно, кто тестроители, — выдыхал Ларс, — и почему нам нельзя туда ходить. Никто не знает, где мы. Но нам не позволено обэтом говорить».