— Ну скажи, Тереза,— умоляюще попросила она. Тереза выглядела очень похудевшей. Она все время недосыпала и пребывала в состоянии постоянного на­пряжения. Я часто пробовал ее успокоить, снять с нее это напряжение, шутил, пренебрежительно говорил об опасности и изображал философское спокойствие, хотя у меня самого сосало под ложечкой от страха. Но вся эта моя поза оказалась напрасной. Быть может, Тереза разгадала мою многолетнюю мистификацию, мое при­творство, когда я бездарно изображал из себя монолит? Поняла, что эта фигура всего лишь гипсовая и только тоненький слой краски придает ей сходство с бронзо­вой? Непрерывное напряжение в дни восстания приту­пило мое чувство к Терезе, и, хотя я продолжал любить ее, я уже не заглядывал ей в глаза как теленок. Да и разве позволяло время, в которое мы жили, строить какие бы то ни было планы? В эти дни мы отдалились друг от друга: я играл роль командира, она сверхусерд­но выполняла свои обязанности.

— Может, сейчас и неподходящий момент для того, что я скажу,— вдруг торжественно произнесла Тере­за,— но считай это официальным рапортом. Как коман­дир отделения телефонисток, прошу перевести нас в сра­жающиеся подразделения.

— Да вы что, спятили, что ли? — завопил я.— Ком­мутатор же еще действует!

— Сегодня действует,— возразила Тереза.— Но за­втра, если так пойдет, не будет действовать. Нас самих-то уже наверняка тут не будет. Мы не хотим дожидать­ся конца по подвалам.

Она смотрела на меня с вызовом. Я почувствовал себя штабной крысой.

— Хорошо,— кивнул я.— Если станет невозможным поддерживать телефонную связь, пойдете к Земовиту.

Тереза продолжала смотреть на меня. В ее взгляде было что-то похожее на жалость. Наступило молчание, только за оконцем слышалась стрельба. От коммутато­ра доносился приглушенный голос Иоанны, которая шутливо перебранивалась с капралом Кмицицем. Я уже давно заглотал макароны и мог, к своему великому об­легчению, встать. Подойдя к коммутатору, я взял у Иоанны трубку.

— Кмициц? Что слышно?

— Яцека рубануло в ногу, и он пошел на перевязоч­ный. Толстяк ищет, чего бы пожрать. Мы теперь сидим в разваленном домишке за школой, здесь сохранился кусочек подвала.

— А положение?

— Может, сегодня не успеют доколошматить нас,— ответил он.— Им после обеда чего-то меньше охота стрелять.

Я вернул трубку Иоанне. По ступенькам спускались двое линейщиков, осторожно поддерживая под руки ва­гоновожатого. Тот был очень бледен, но довольно бодро передвигал ногами.

— Это что значит?! Тебя отпустили?!

Я бы вам, пан поручник, не пожелал, чтобы вы в этой больнице лечились,— неохотно ответил он.— Луч­ше уж тут, среди своих концы отдать. Спасибо вам, ре­бята.

Ребята щелкнули каблуками и направились к комму­татору. Тереза помогла вагоновожатому улечься на матрасе.

— Водочки маленько не найдется у тебя? — спросил он Терезу.

— Не будет тебе никакой водки! — рявкнул я.

— Я ему дам чаю,— сказала Тереза.

Она взглянула на меня как-то понимающе и нежно, чувствовалось, что ей хочется восстановить со мной кон­такт, прерванный за столом. В этот момент у меня не было ни малейшего желания поддерживать какую бы то ни было беседу даже с ней. Куда больше мне хоте­лось лечь на живот и немножко отдохнуть, но я не мог ребе позволить этого. Время близилось к четырем, и взрывы слышались все реже, потому что «пантеры» уже добыли свою сегодняшнюю порцию пищи, сожрав Круликарню и несколько домов на Пулавской, а также над­кусив школу, но завтра они со свежими силами набро­сятся на следующие жертвы и, по всей вероятности, встретятся с танками, которые притаились для прыжка на бастионы у Аллеи Независимости. Встреча одних «пантер» с другими произойдет, по-видимому, где-то около нашего подвала и завтра от нас ничего не оста­нется, разве что мы успеем смыться на север, как сове­товал Витольд, за улицу Одынца и парк Дрешера, укрывшись в каком-нибудь из высоких домов позади Пулавской, где-нибудь на Балуцкого или Шустера, и это будет последнее место нашего укрытия.

Я снова взял трубку и стал слушать, что говорит майор, который как раз отдавал приказы командирам участков. Оперируя профессионально-штабной термино­логией, он планировал перегруппировку и контратаку. По тому, как правильно, умно и логично он передвигал боевые группы и продумывал позиции, подготавливая ночные действия, план которых излагал сейчас, видно было, что он хорошо знал свое дело. Кто-нибудь, не зна­комый с положением на местах, мог бы подумать, что майор располагает крупной тактической единицей, ко­мандуя по меньшей мере дивизией, которая способна вести наступательные действия, дать отпор противнику или даже уничтожить его. Я слушал голос майора, и мной овладевало спокойствие. Я даже забыл на минуту, что эти боевые группы с самыми различными кодовыми наименованиями — всего лишь горстки смертельно уставших ребят, палящих из своего жалкого оружия по броне двенадцатисантиметровой толщины, отчего на стальной поверхности танка вспыхивают лишь веселые искорки — горестное доказательство меткости выстрела. Я отложил трубку, спокойный голос майора вселил в меня надежду, что еще не все потеряно: мы отразим атаки «пантер», к нам подоспеет какая-нибудь помощь, нас сверх головы обеспечат оружием, и мы продержимся на этих нескольких улочках до прихода русских. Эта наивная эйфория продолжалась лишь до нового взрыва мощной мины.

Иоанна закричала:

— Обрыв на линии к «Еве»!

— Пошли, Тереза! — сухо сказал я. Я мог бы послать ребят, которые привели вагоновожатого, мог бы вызвать еще одну пару линейщиков, которые запропастились где-то на Шустера, на автоматической станции, введенной в действие в августе и уже разбитой «коровами», но я почувствовал,  что именно сейчас я сам должен выйти на улицу и именно вместе с Терезой устранить обрыв на линии. Такое уж я назна­чил ей свидание. Тереза радостно взглянула на меня и схватила аппарат, я забросил за спину сумку с инст­рументами. Обоим ребятам я приказал охранять наш центр связи, вагоновожатый же погрузился в сон и не заметил нашего ухода.

На улице стреляла только артиллерия — в сравнении с утренним адом это казалось легкой щекоткой. Начина­ло смеркаться, дождь перестал, но тяжелые тучи висели над головой, а холодный ветер напоминал об осени. По­года тоже требовала от нас конца нашей затеи, ибо как думать о боях, если вокруг холод и сырость, нет топли­ва, а мы сидим в разбитых домах без окон и одеты в одни комбинезоны из перкаля? Пора было умирать.

Мы шли с Терезой вдоль змейки провода к Аллее Независимости. Я двигался медленно, мелкими шажками, потому что мой зад не дремал. Провод был протянут вдоль забора и часто пропадал в зарослях дикого ви­нограда. Теперь можно было разогнуть шею и осмот­реться вокруг. Эта часть города, до недавнего времени бывшая почти сплошным цветущим садом, где среди зе­лени алели черепичные крыши, сейчас выглядела как обглоданный скелет и, вся изрытая воронками, была черной от дыр, серой от развалин и коричневой от голых ветвей. Мы шли с Терезой молча, взволнованные этой картиной агонии. Обрыв пришлось исправлять на улице Вейнерта, где кабель был развешен на деревьях и мо­тался, оборванный, по обеим сторонам улицы. Увы, моя рана не позволяла мне влезть на дерево.

Я взглянул на Терезу, она вскарабкалась на дерево с ловкостью акробата. Я всегда восхищался ее физи­ческой выносливостью, приобретенной благодаря заня­тиям гимнастикой. Тереза молниеносно ухватила кабель и спрыгнула с ним на землю, после чего так же быстро вскарабкалась на дерево на противоположной стороне улицы, сбросила с него кабель и протянула мне оба кон­ца, чтобы я срастил их. За все это время мы не пророни­ли ни слова.

Мне было жаль своей загубленной любви, и при этом загубленной не по нашей вине, но сейчас мне каза­лось, что я уже ничего не могу сделать для нас. Навер­ное, я хотел бы умереть вместе с Терезой, ибо чего же, кроме смерти, я мог ожидать в этот мой день рожде­ния? Но я даже не умел выразить своих чувств так, чтобы они не показались смешными.