Ядя ушла в спальню. Я должен был спать здесь, на тахте отца.

— Ну что ж, сынок,— сказал отец.— Война, можно сказать, уже позади. Может, нам даже удастся выйти из нее целыми и невредимыми. Важно, что будет даль­ше. Здесь будут происходить самые разные вещи.

— И конечно, ты уже знаешь, как Польша будет выглядеть после войны?

— Сюдй придет коммунизм,— ответил отец.— Он уже недалеко.

— Ты беседовал со Сталиным?

— Я разговаривал со многими другими. Это неиз­бежно.

Тогда я не считал это неизбежным. Наоборот, все мое воспитание, все с детства привитые мне понятия аб­солютно отрицали коммунизм как таковой. Ничего, кро­ме ужасов, я о нем не читал и не слышал.

— И что ты собираешься делать? — спросил я от­ца.— Спокойно ждать?

— Я уже однажды мог бежать отсюда,— напомнил он.— Теперь ты получал бы от меня посылки через Пор­тугалию.

— А какими же машинами ты будешь торговать? — засмеялся я.— Тебя посадят в кутузку или же вовсе пристукнут.

— Может, так, а может, и нет,— улыбнулся отец.— Я ведь инженер-механик. И вообще, я раз и навсегда решил мучиться в своей стране. А вот тебя я могу от­править за границу после поражения Германии.

— В Сорбонну? — фыркнул я.

— Как бы там ни было, а кончать хороший универ­ситет лучше, чем плохой.

— За границу я поеду только на каникулы,— грубо ответил я.

Над нами хлопнула дверь. Послышался смех Ульманна.

— Они с Забелло подружились и играют вместе в карты, — пояснил отец. — Забелло говорит, что ежеднев­ное общение с человеком, на груди которого красуется свастика, хорошо действует на его психику.

— Ульманн знает, что Забелло еврей?

— Мы не касались этой темы,— ответил отец.

— Лишь бы только это все не кончилось плохо,— вздохнул я.

— Да разве сейчас угадаешь, что может плохо кон­читься?— пожал плечами отец.

Он был очень спокоен, даже казался довольным чем-то. Видно, игра, которую, он теперь вел, увлекала его больше, чем торговля «крайслерами» и очередные мат­римониальные перипетии. Может, он наконец дождался той великой минуты, когда в азартной игре мог поста­вить на кон жизнь?

— Пойду!— вдруг поднявшись, сказал я, к изумле­нию отца.

— Ты с ума сошел? — воскликнул он.— Ведь комен­дантский час давно наступил!

— Я должен идти.

Отец внимательно взглянул на меня:

— Рискуешь, как глупый щенок.

— Мне обязательно надо.

Больше он не пытался отговаривать меня. Сила, которая заставляла меня выйти в убийственную тьму, не отступила бы ни перед какими доводами.

— Извини меня,— прошептал я.— За пистолетом я приду завтра.

— Если доживешь,— только и сказал отец.

Он поцеловал меня в щеку и погасил свет, чтобы открыть балконную дверь. Я выбежал в сад, а там, со­рвав с клумбы три георгина, как потом оказалось — красный, желтый и фиолетовый, пролез через дыру в заборе и побежал по тропинке между садиками. Аллеи Независимости я достиг очень быстро. Здесь начинались поля, тянувшиеся до самого Окенте. На углу Одынца одиноко торчал недостроенный шестиэтажный дом. Я быстро направился к нему. От улицы Нарбутта, куда я торопился, меня отделяло кварталов пять-шесть. Тем­нота и пустынность улиц навевали мысли о совершенно безлюдном городе, где все население арестовано или расстреляно и только каратели все еще кружат в по­исках жертв. Теперь я уже шел по застроенным улицам. Вдруг послышался рокот мотора. Я решил не прятаться и продолжал идти по тротуару, размахивая цветами. Автомобиль приближался медленно, освещая дорогу ру­чейками лучей, которые пробивались сквозь специаль­ные отверстия в затемнении фар.

И все же я не выдержал напряжения: в последнюю минуту отпрянул в нишу подворотни и, трусливо при­жавшись к запертым воротам, пряча за спиной светлые пятна цветов, стоял не двигаясь, пока машина не про­ехала. А потом быстро побежал на цыпочках, чтоб про­изводить поменьше шума. Я снова был трусливым зай­цем во ржи, окруженным охотниками,— стоило высу­нуть нос, как тут же прогремели бы выстрелы. Эта ситу­ация противоречила моему идеалу рыцарской битвы ли­цом к лицу, с открытым забралом. Спасая свое достоин­ство, я заставил себя перейти на спокойный шаг.

В нескольких метрах от улицы Мадалинского я услышал немецкую речь и гортанный смех. Я не бросил­ся наутек, хотя вдоль моей заячьей спины прокатилась парализующая судорога страха, а в висках застучал взбесившийся пульс. Выставив вперед цветы, я продолжал идти как человек беззаботный и чуть под хмель­ком. Из-за угла на Аллею выползло пятеро солдат. Один из них рассказывал анекдот, остальные гоготали после каждой фразы. Солдат, заметивший меня первым, мгно­венно положил руку на кобуру пистолета — ведь они постоянно боялись, что ночью на них могут напасть польские бандиты,— но тут же успокоился, увидев, что я продолжаю мирно шествовать, помахивая цветами; любовник, идущий на свидание. Остальные только вни­мательно оглядели меня, но не окликнули. Лишь когда я миновал их, позади послышался грозный вопрос по-немецки: «А что он тут делает ночью, этот поляк?» — и сразу же ленивый ответ: «Брось, Герман, пусть этим занимается полиция!» Раньше, когда они перли вперед, они вели себя иначе: в 1940 году я удирал, прыгая по столикам кафе, до самой кухни, где спрятался в подва­ле, а за мной с пистолетами в руках гнались двое летчи­ков, пытавшихся изуродовать или пристрелить меня только потому, что им не понравился мой взгляд. Они долго бегали по двору и по улице, а я рассматривал из подвала их сапоги. Тогда я впервые услышал, какую чушь о Польше и поляках вбивала в головы своих граждан официальная немецкая пропаганда. Не было ничего удивительного, что немецкие летчики с таким удовольствием бомбили нас.

Я беспрепятственно добрался до дома Терезы. Будить привратника в моем положении было бы сверхглупостью, поэтому я обошел дом, перелез через высокий забор и пробрался к черному входу, который всегда был открыт. Взбежав по лестнице, я тихо постучал в дверь условным знаком. Открыла перепуганная Тереза. В го­лубой ночной рубашке она выглядела как в бальном платье. Я протянул ей георгины:

— Непременно хотел нынче преподнести тебе эти цветы.

— Не шути,— прошептала она, беря георгины.

— А я вовсе и не шучу. Я должен был это сделать. Что-то заставило меня принести их тебе, понимаешь?

Она не ответила и ввела меня в свою комнату. Возле тахты шипела карбидная лампа, рядом лежала брошен­ная книга: «Психология толпы» Ле Бона. Я сел. Доль­ше тянуть было уже нельзя.

— Квартира у меня накрылась,— соврал я.— Если разрешишь, я посплю до утра в этом кресле.

Тереза смотрела то на меня, то на цветы. Подозрева­ла, что я лгу? До сих пор я никогда не прибегал ни к каким уловкам и вообще не пытался как-нибудь по­действовать на нее.

— Когда в дверь позвонили, я выскочил в сад, а там перемахнул через забор,— пояснил я.— Должно быть, они пришли за кем-то, кто скрывался на втором этаже. Извини, Тереза, ты живешь ближе всех...

— Господи,— ужаснулась Тереза,— хорошо еще, что там был сад и забор. Появись они здесь...

Она задрожала. Я дотронулся до ее руки, она задро­жала еще больше. А я даже и не подумал о том, что вот она стоит передо мной голая, в одной тоненькой рубаш­ке. Мое чувство к ней было столь благородным, что теп­ло ее руки целиком заменяло мне прочие телесные на­слаждения.

— Пойду согрею чайник,— быстро сказала она,— Заварю тебе настоящего чая из Португалии. Вот в ка­кой роскоши мы закончим день твоего рождения.

Спустя некоторое время Тереза вернулась с двумя стаканами и несколькими кусками торта, над которым надругались жандармы. По комнате разнесся восхити­тельный аромат чая. Обычно теперь все пили вместо чая подслащенный сахарином отвар из разных трав. Хоть я и встал сегодня, когда еще не было семи, мне совсем не хотелось спать. Мы принялись за праздничное пиршест­во. Внезапно все, чем я жил весь этот день, кануло во тьму. Увидев светлеющий уже от зорьки край неба, я размечтался о лучшем будущем и даже на фотографию херувима возле тахты взглянул без всякой злобы.