— У меня для тебя известие от Густава,— сказала наконец Тереза.— Записку я прочла и уничтожила. Аль­бина привезли на Шуха и начали допрашивать. Рация была при нем.

— Кто выдал?

— Еще неизвестно. Когда его перевезут в Павяк, там с ним смогут поговорить наши.

— Если он будет способен разговаривать,— мрачно уточнил я.

Мы замолчали. Итак, произошло самое худшее. Мы подходили к Трембацкой. Как всегда, на углу, у пивной «Zur Hütte», толпились и шумели возбужденные пи­вом «гемайны», а рядом на Козьей улице стояла боль­шая очередь в солдатский публичный дом. Странно бы­ло, что никто до сих пор не бросил сюда хотя бы гра­наты.

— Знаешь, что с ним сейчас происходит? — прошеп­тала Тереза.

Я почувствовал, как дрожит ее тело. Она любила Альбина, как и все, кто его знал. Он был нежным и обаятельным, не таким, как другие: не отпускал глупых шуточек, не употреблял вульгарных словечек и всегда как-то рассеянно озирался. Сблизиться с ним было трудно, хотя он и не был замкнутым.

— А он не писал стихов? — спросил я.

— Наверное, писал,— ответила Тереза.— Но Кри­стина к стихам совершенно равнодушна.

— Чем же она его так покорила?

— Здоровьем,— пояснила Тереза,— у нее зверское здоровье, а Альбин с детства был болезненным, легко простужался.

— Наверное, у него, как и у многих гениев, были больны легкие,— пошутил я.

— Язвительность здесь неуместна, Юрек, — одерну­ла меня Тереза.

— Извини,— шепнул я, прижав к себе ее локоть.

— Будут какие-нибудь поручения? — холодно спро­сила она.

— Нет. Надо ждать. Утром, наверное, что-нибудь прояснится.

— Ничего не прояснится,— уверенно ответила Те­реза.

И действительно, назавтра ничего не произошло. А спустя несколько дней мы узнали, что Альбин, под­вергнутый пыткам, упрямо твердил одно и то же: он самоучка, смонтировал рацию, чтобы заработать, пото­му что ему нужны были деньги, ни с какой организа­цией он дела не имел, потому что слишком часто болеет, а радиолампы купил год назад на Окенте у незнакомого солдата. Говорят, он так точно описал этого солдата, что гестаповцы даже были готовы поверить ему. А через несколько недель мы увидели его фамилию в списке агентов Лондона и Москвы на красном плакате, где со­общалось также, что агенты эти могут быть помилова­ны, но могут быть и расстреляны, если вдруг повторятся бандитские действия. В конце ноября его расстреляли, в числе других на Пенкной улице. Перед тем им свя­зали за спиной руки и залепили гипсом рот, чтобы никто не мог крикнуть «Да здравствует Польша!». Если бы нас даже заранее предупредили о месте и дате расстрела, мы не смогли бы его увидеть: сначала жандар­мы очищали от людей улицу, затем привозили в закры­тых фургонах жертвы, ставили их к стене, уничтожали длинной очередью, кидали тела обратно в фургоны, и весь кортеж торопливо исчезал. Оставались лишь пятна крови на тротуаре да следы пуль на стене.

— Ты не будешь ночевать дома, правда? — спросила Тереза.

— Может, мы уедем куда-нибудь, а? — предложил я.

— В Венецию,— решила Тереза.— Ты замечательно описал мне ее.

— К сожалению, сезон уже кончился. В октябре идут дожди и на площади Святого Марка воды по ко­лено. В Венецию мы поедем весной. А сейчас предлагаю съездить на несколько дней в Казимеж. Это очень кра­сивый городок. Путешествие поездом длится не более де­сяти часов.

— Вот было бы здорово! — обрадовалась Тереза.— Люблю польский ренессанс, а кроме того, обожаю осень. Все эти золотые и красные краски облагоражива­ют душу и так волнуют меня, что я готова полюбить первого встречного.

Мы остановились на углу Свентокшиской и Нового Света. Наш разговор о путешествиях был навеян огром­ной надписью над домом, где прежде помещалось бюро по продаже билетов государственной лотереи. Тогда, до войны, над этим одноэтажным домиком сияла известная всей Варшаве неоновая реклама: «Ищешь счастья — за­гляни к нам!» Теперешние владельцы немецкого бюро пу­тешествий не осмелились, однако, воспользоваться этим призывом и заменили его новым: «Посетите Германию!» Они расхваливали удобнейший поезд, мягкий климат, красоту пейзажей, прелести работы на свежем воздухе в поле или на военном заводе, где щедро платили, и таких мест у них было хоть завались, по всей Германии. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь входил туда. Сюрреалистическое бюро не доставило, вероятно, ни од­ного парня, который заменил бы тех, в касках, рассеян­ных по всей Европе. Поэтому в нашей стране происхо­дили массовые облавы и тысячи путешественников поне­воле, подталкиваемые дулами автоматов, вывозились в вагонах для скота.

— А может, махнем в Германию? — спросил я.— Например, в Нюрнберг, поглядеть Вита Ствоша, или в Мюнхен, попить черного пивка? Или в Дрезден, полю­боваться на Мадонну? А то еще можно и в Баден-Баден, подкрепить истощенный организм!

— До   завтра,— сказала   Тереза.— Нечего   притворяться. Нам вовсе не весело.

Я пожал ей руку, ее светлые глаза блеснули в темно­те, и мы разошлись каждый в свою сторону. Я почувст­вовал себя страшно одиноким. Если бы меня сейчас схватили, Тереза так же ходила бы завтра с Густавом, думая обо мне и уверяя, что я не выдам. Всплакнуть-то она, наверное, и всплакнула бы, но повседневные дела заставили бы ее забыть меня, и только наедине с собой она, быть может, пожалела бы, что не подарила мне того, о чем я мечтал, прежде чем провалился в небытие. Эта мысль несколько утешила меня.

Я вскочил в трамвай и доехал до угла Уяздовских аллей и Пенкной. Здесь были густо расставлены ежи и надолбы, поскольку район был немецким и в нем жи­ли все главари террора. Я шел уверенно, как человек, который настолько привык к виду часовых с оружием на боевом взводе, что не обращает на них ни малейшего внимания. Миновав Аллею Роз, я свернул в Котиковую и дошел до Аллеи Пшиятюл. До войны эта улица счита­лась символом роскоши: здесь были построены превос­ходные, самые современные по тому времени дома для богачей, и плата за квартиру в них значительно превы­шала месячное жалованье среднего служащего. Теперь здесь под охраной жандармов жила вся гитлеровская знать: офицеры полиции, гестаповцы, служащие немец­кой администрации и функционеры национал-социалист­ской партии. Я прошел по пустой улочке и вошел в один из домов. В его подъездах было чисто и просторно, сте­ны были обшиты деревом, лестница ярко освещена. Я позвонил в дверь на третьем этаже. Она тут же от­крылась: передо мной стоял мужчина в коричневом мундире. Я проскользнул в холл.

— Извини, что встречаю тебя в этом,— сказал он по-польски, указывая на мундир,— но я только что вер­нулся с собрания.

Мы пожали друг другу руки. Он ввел меня в комна­ту. На письменном столе высился большой «Телефункен», по которому передавали танцевальную музыку. Радиоприемник, открыто стоявший в комнате на видном месте, поразил меня. Видно, конспирация стала моей второй натурой. Я переключил его на короткие волны и попытался поймать Лондон, «Голос Америки» или еще какую-нибудь станцию по ту сторону фронта. Комната наполнилась громким скрежетом и визгом.

— Малость потише,— улыбнулся хозяин дома.— Мой сосед гестаповец. Выпьешь водки?

Я снова поймал танцевальную музыку.

— Схвачен один из работников мастерской,— сказал я.— На организацию производства в новом помещении уйдет не меньше недели. Не приноси ламп в кондитер­скую, пока я не дам тебе знать.

— Они у меня дома,— ответил тот.— Могут подо­ждать здесь. Кто-то выдал?

— Нет, попал по собственной глупости,— вздохнул я, усаживаясь поудобнее в кресло.— И угораздило же его прямо в день моего рождения!

Мой хозяин просиял и налил мне рюмку сливовицы

— Всего тебе самого лучшего! — воскликнул он, по­жимая мне руку.— Через год, в это время, в свободной Польше! Прозит!

— Ну, тогда я закачу целый пир! — пообещал я и выпил.

Я очень любил его. Этот на редкость сердечный ма­лый был готов на все и, казалось, совершенно не знал страха. Несколько месяцев назад мне порекомендовали его как специалиста по радиотехнике. Его заставили на­деть немецкий мундир, поскольку он был силезским немцем, но он вырос среди поляков и ни за что не хотел воевать против них. Ему удалось отвертеться от фронта под предлогом какой-то болезни, он попал на предприя­тие Филипса и занял пост директора. Он оказывал нам огромные услуги, и кое-кому приходило в голову: уж не поражения ли немцев на фронтах толкнули его вступить ради будущего в подпольную организацию? Я-то ни се­кунды не сомневался в его искренности, а позднее его отвага и презрение к смерти заставили и других отка­заться от всяких предположений о его возможном ко­рыстолюбии или расчетливости.