— Может быть, но сегодня лучше не условливаться о времени.

— Будем ждать тебя до поздней ночи,— пообещал отец.

— Дай бог вам дождаться! — воскликнул я искрен­не, потому что в последнее время меня часто охватывал страх.

Из дома я снова выбрался через сад, чтобы меня никто не увидел. На наших жолибожских улочках, как в любом маленьком городке, ничего нельзя было скрыть, и все тайное становилось явным. Если мы еще и существовали до сих пор, то это можно было объяс­нить только тем, что гестапо испытывало недостаток в людях, а в шпиках была просто острая нехватка. Во всем нашем районе среди жителей не было, пожалуй, ни единого агента или доносчика. В течение минувших лет оккупации было разоблачено и ликвидировано всего несколько человек. А как известно, без информаторов и шпиков любые репрессии слепы и случайны. Поэтому-то немцы и устраивали постоянно засады и облавы.

Теперь мне предстояло завершить еще одно дело. Уже несколько дней вопреки всяким принципам конспирации я носил в портфеле фальшивые документы для одной  еврейской  семьи,   прибывшей  недавно  из-под Львова. Находясь в постоянной опасности, они, сняв две комнаты в тихой жолибожской улочке у самых валов Цитадели, вообще не выходили из дома. Человек, кото­рый просил меня помочь им раздобыть документы, ска­зал, что они могут хорошо заплатить. Разумеется, я не собирался наживаться на них, но эти люди, привыкшие платить за каждый день своей жизни, настаивали, что­бы я взял у них деньги если не себе, то хотя бы на нужды организации. Познакомившись с ними, я понял, что их внешний вид все равно выдаст их происхождение и что каждый шаг по улице, с аусвайсом или без него, грозит им расстрелом на месте. Поэтому мы с моей зна­комой решили сделать из них грузин по фамилии Мининашвили, которые якобы прибыли в Польшу в 1921 году как белые эмигранты. И тогда мои подопечные, получив такие документы, могли бы спокойно ходить по улицам, объясняя в случае чего свою внешность грузинским про­исхождением. Однако по грузинским документам им по­лагались особые продовольственные карточки с увели­ченным пайком: немцы заигрывали с грузинами, пыта­ясь восстановить их против русских. Сначала я заказал для них кеннкарты, а потом уж и удостоверения, кото­рые выдавались в управлении недвижимым имущест­вом, и продуктовые карточки для иностранцев, отовари­ваемые в немецком магазине Майнля. Взамен за доку­менты и карточки они вручили мне некую сумму на конспиративные цели. Две недели назад, когда мы дого­варивались обо всем с главой семьи, меня поразила его нервозность. Этот черноволосый худой мужчина, немно­гим старше сорока, совсем не владел собой: он то вска­кивал, то снова садился, то закуривал папиросу, то га­сил ее, то лез зачем-то в карман, то подбегал к окну и осторожно выглядывал из-за занавески, то отбегал назад и кружил по комнате. Поднимая рюмку за успех, он не мог удержать дрожи в руках. Его жену, полную, еще не утратившую красоты женщину, я видел лишь мельком, через полуприкрытую дверь, за которой чувст­вовалось и тихое присутствие детей — мальчика и девоч­ки, десяти и двенадцати лет,— как было написано на обороте их фотографий для документов. Я не спрашивал ни его настоящей фамилии, ни кто он по профессии. Внешне он был похож на врача или адвоката. Когда мы договорились обо всем и я встал, чтобы побежать даль­ше, он на секунду задержал мою руку в своей.

— Спасибо вам за помощь,— сказал он и добавил шепотом, чтобы не услышали жена и дети в соседней комнате: —   Я уже не верю, что мы выживем.

— Почему? — тоже шепотом возразил я.— Это всего лишь вопрос случая и капельки везенья. Ведь вот уже два года вам удается...

— Но напряжение возрастает! Вы не знаете, что та­кое сидеть вот так, взаперти, и ждать... Каждый звук за окном, каждый шаг на улице, каждая проезжающая машина… Что-то должно случиться! Должно! Я знаю, если бы мы разделились, прятались у людей каждый в отдельности, жена в одном месте, дочь в другом, сын в третьем... у нас было бы больше шансов... но мы не хотим… не можем... да и где? У кого? Мы парализова­ны… парализованы… когда-нибудь они придут... за­втра, через месяц… через год... придут наверняка...

— Приду я, с документами. До свидания.

Он посмотрел на меня глазами, красными от бессон­ницы и отчаяния. Я с облегчением вышел на свежий воздух. Как много значило то, что я мог бегать по ули­цам, действовать... В условиях оккупации деятельность несомненно помогала людям перебороть в себе страх. По крайней мере, так было со мной. Но для этих людей оставался страх и только страх. Никакого действия. Ожидание в камере смертников.

И вот сегодня наконец я шел к ним с кеннкартами для иностранцев, проживающих в генерал-губернаторст­ве. Они были сделаны по всем правилам искусства, да­же с обязательными, словно от прокола иглой, дырками, что свидетельствовало в глазах жандармов об их под­линности. В запасе у меня были не только слова, кото­рые подняли бы дух этих несчастных, но и целая куча веселых новостей, на востоке ведь фронт сдвинулся с места и все быстрее приближался к нам. Я открыл ка­литку и постучал в дверь. Мне пришлось стучать долго, пока на втором этаже не открылась форточка, в кото­рую высунулась хозяйка дома, жена находившегося в плену полковника. Я знал ее в лицо.

— Добрый день,— приветливо поклонился я ей.— Я пришел к Каминским...

— Боже...— простонала она,— Войдите через дверь с другой стороны дома, быстрее!

Встревожившись, я обежал дом и бросился к лестнице. На верхней ступеньке стояла седая дама, которую я видел в окне. Лицо у нее было серым и мятым. Втянув меня в комнату, она заперла дверь и заговорила тихо, лихорадочно: 

— Позавчера ночью начали ломиться в дверь… я сразу же проснулась… они стучали кулаками, ногами, чем-то железным. Один кричал по-польски: «Откройте! Гестапо», — а другой рычал: «Sicherheitsdienst auf­machen!» — и ругался по-немецки. Пан Каминский не открывал, я только слышала внизу какую-то возню, ша­ги, плач и писк... я боялась выглянуть в окно и ждала, когда они выломают дверь. Но они покричали, постучали еще немного и ушли.

— Ушли?! — изумился я.

— Стук прекратился, и я услышала шаги на камен­ном крылечке. Тогда я выглянула через щелочку между занавесками. Их было трое. Я подождала еще несколь­ко минут и сбежала вниз, чтобы вывести Каминских через сад... В квартире их не было, но я увидела, что открыта дверь в подвал. Боже... я уже никогда не смогу жить спокойно! — Седая женщина закрыла лицо руками. — Он зарубил топором жену и детей, а сам повесил­ся,— прошептала она.— Наверное, он приготовил все это заранее — и топор, и шнур... ведь они не так уж долго ломились в дверь…

Кровь хлынула мне в лицо. «Они наверняка при­дут»,— еще недавно шептал мне Каминский.

— И это вовсе не были гестаповцы,— сказала мину­ту спустя седая женщина.

— Что-оо?!!

— Это были бандиты,— продолжала она.— У них не было машины, а гестаповцы никогда не ходят пешком и никогда не уходят, не взломав дверей. Они испугались, что шум привлечет немцев, и ушли. Если бы у пана Каминского хватило сил выдержать еще немного, все были бы живы. На рассвете я позвонила в полицию, к «синим» разумеется, и сообщила о нападении банди­тов. Я сказала также, что наш жилец впал в безумие и убил всю семью. А полицейский в ответ только рассмеялся: «Какое еще безумие! Это же были евреи!» «Синие» забрали все вещи Каминских.

— И деньги?

— Наверное. Поэтому они не цеплялись ко мне и не ругались, что я прятала евреев. Просто велели мне мол­чать и все забрали. Тела тоже. А я всю ночь отмывала кровь…

Она замолчала и отерла глаза платком.

— А эти бандиты? Вы бы их узнали?

— Вряд ли. Я же видела их мельком, при свете луны...

То, что она смогла наконец рассказать обо всем, яв­но принесло ей облегчение.

— На ночь теперь ко мне приходит племянница,— добавила она.— Я хочу продать дом и переехать в центр города.

Я вышел на улицу. На тротуаре девочки играли в классы. Я спустился к обрыву возле Цитадели, сел про­тив ее стен, достал кеннкарты и поджег их. Мне при­шлось израсходовать целую коробку спичек, чтобы под­держивать огонь. Поочередно чернели и исчезали лица на фотографиях. Я еще посидел некоторое время над обугленными листами картона, потом встал и медленно побрел к трамваю. Оставшись, как всегда, на передней площадке вагона, я на этот раз не смотрел на улицу. Я был крайне угнетен и никак не мог избавиться от чувства тяжести в душе, казалось, что-то огромное на­валилось на меня и давит, пригибая к земле.