Видно было, что Забава торопился, идя сюда, потому что он с трудом переводил дыхание. Вытащив из карма­на кеннкарту и удостоверение личности Альбина, он бросил их на стол.

— Вот... он оставил документы дома, когда ухо­дил,— сказал Забава.— Я разговаривал с его матерью и Кристиной и выудил у них правду. Тайком от меня он смонтировал дома ультракоротковолновик. Его заказал кто-то из его товарищей якобы для партизанского отря­да, обещал платить по десять тысяч за штуку. И поду­мать только, что он клюнул на такую дешевку!

Я даже свистнул от удивления. Производство такой радиостанции в нашей мастерской обходилось нам при­мерно в четыре тысячи.

— Альбин долго колебался,— продолжал рассказы­вать Забава.— Но в конце концов соблазнился такими деньгами и договорился сделать четыре штуки. Ты зна­ешь, какое это богатство для такого парня, легко ска­зать!

— Да он же никогда не интересовался деньгами! — воскликнула Тереза. — Он вообще не понимал, что сколько стоит!

— Но Кристина понимала,— сказал' Забава.— Он хотел снять квартиру и поселиться с ней там. Она очень не ладит с родителями, да и вообще они ютятся вчетве­ром в маленькой комнатке. Альбин сказал ей, что вот-вот получит кучу денег и они счастливо заживут вместе.

— Ну и стерва! — не удержался я.

— За каждую женщину так или иначе платишь,— философски заметил Забава.— Он боялся, что Кристина бросит его.

— Как вам не стыдно! — возмутилась Тереза.

— При Терезе не пристало говорить, что женщин по­купают! — пояснил я.

Тереза раздраженно взглянула на меня, не понимая, говорю ли я серьезно или насмехаюсь над ней. И надо же было мне нарваться именно на такую принципиаль­ную девицу! Лишь позднее я понял, что только подоб­ный бескомпромиссный характер и мог привлечь меня: я всегда боролся со своей ужасной нерешительностью и склонностью к лавированию, в Терезе же я нашел все, к чему напрасно стремился сам.

— Первый приемник надо было отдать вчера, и он сразу получил бы десять тысяч. Альбин работал при коптилке всю прошлую ночь, а матери приходилось то­пить печку, чтобы он мог разогревать на ней свой паяль­ник. Днем он еле двигался в мастерской, я даже давал ему порошки, потому что у него болел живот. В шесть вечера он вышел из дома, чтобы отнести приемник в условленное место, и больше не вернулся.

— А куда он должен был отнести, приемник?— спросил я.

— Этого никто не знает,— вздохнул Забава.— То ли провокация, то ли схватили на улице...

— Провокация! — решил я.— Таким образом они узнали, какой у нас приемник и на каких частотах рабо­тает!

— Это как раз не страшно,— успокоил меня Заба­ва,— все коротковолновики, ну хотя бы в танках, рабо­тают на той же самой частоте. Радиус их действия неве­лик и опасность подслушивания очень маленькая. А вот за парня я боюсь. Он такой чахлый и такой впечатли­тельный…   

— Сам во всем виноват,— сказал я сурово, хотя мне совсем не хотелось быть в этот момент суровым. — И заслужил наказание. В любом случае нам пришлось бы убрать его из мастерской и из отряда.

— Но он же погибает — воскликнула Тереза.— Как ты можешь говорить только о вине и наказании?! Ведь он такой прекрасный парень!

— Все мы прекрасные! — раздраженно ответил я.— Всех нас жалко! Но если мы должны погибнуть, то давайте погибать за Родину, а не из-за квартиры! Он со­пляк, понимаешь!

— Он погибает не из-за квартиры, а из-за любви,— спокойно возразила Тереза.— Я знаю, что ему нет оправдания, но нельзя обвинять его в корысти. Он не смог бы раздобыть этих денег иначе.

— Второго такого мне уже не найти,— сказал Заба­ва как бы самому себе.— Боже, до чего это был способ­ный парнишка…

— Хватит! — рявкнул я.— Не пытайтесь мне вну­шить, будто он герой античной трагедии! Он всегда был слюнтяем!

Меня так и распирало от бессмысленной злости на Терезу за эту ее слабость к Альбину и от злости на самого себя, потому что я тоже был слюнтяем и не годился для этой войны и на протяжении всех четырех лет нелегальной жизни ежедневно делал огромные усилия чтобы скрыть это от окружающих, и прежде всего о Терезы. Поэтому теперь я был чрезмерно жесток.

— Мастерская провалена,— сказал я.

— Я оставил там только часть медицинских аппара­тов,— пояснил Забава.— Но концессия на мое имя. Свой дом я уже ликвидировал, жена с двумя чемоданами выехала на рикше.

Он встал сгорбленный больше обычного, но тут ж улыбнулся.

— В течение нескольких дней я организую что-нибудь новенькое,— сказал он.— У меня же остался Протон, вот мы вдвоем и кончим эту серию.

— Если не кончимся сами,— мрачно пошутил я.— Спасибо, пан инженер. Я представил вас к награде.

— Во славу Родины, пан поручник!—отчеканил он и даже попробовал вытянуться по-военному, но вышло это у него очень неловко, тем более что он был еще чуть кособок. Забава крепко пожал нам руки и ушел.

Тереза села против меня за стол, и, разделенные им, мы быстро еще раз просмотрели список адресов, извест­ных Альбину. С моим их было шесть. Я проклинал себя за легкомыслие: ведь я сам велел принести мне домой лампочку с приемником — подарок инженера Забавы!

— Он не выдаст,— сказала Тереза.

— Как он может не выдать? — пожал я плечами.— Достаточно надавить на него, как он запоет. В этом парне нет никакой сопротивляемости. Не такие, как он,

раскалывались.

— А я уверена, что он не выдаст,— повторила Те­реза.

Я иронически поддакнул ей. В дверь снова постуча­ли. Тереза ввела Густава.

Густаву было немногим более тридцати. Коренастый, с плоским носом боксера и редкими светлыми волосами, он обладал удивительно милой улыбкой. Вообще от него исходила какая-то могучая внутренняя сила. Я бездарно пытался подражать ему и радовался, что у меня такой командир, как он. В этот день я видел его в предпослед­ний раз: восьмого октября, то есть через восемь дней, он проснулся дома окруженный со всех сторон жандарма­ми. Вместе с другими схваченными в доме мужчинами его привезли в тюрьму Павяк, а по дороге на допрос, не веря в свои силы, он принял цианистый калий. Мы так и не смогли потом отыскать его тело.

Я пожал ему руку и доложил об исчезновении Альбина. С лица Густава сразу же исчезла улыбка.

— Барнаба,— обратился он ко мне, назвав меня моей подпольной кличкой, чем, вероятно, хотел подчерк­нуть официальность разговора.— Знаешь, что я об этом думаю?

— Так точно, пан командир! — ответил я, стоя навы­тяжку.— Но ничего не могу сказать в свое оправдание.

— Ты хорошо знал Альбина?

— Мне казалось, что хорошо. Это очень талантли­вый парень.

— В мастерской работало только три человека,— сказал Густав, садясь.— Забава вне всяких подозрений. Протон — парень тихий и преданный, он никогда не со­вершит никакой глупости... Остается только этот поэт. Представляешь, какая для них радость — захватить ра­диостанцию? Да она для них ценнее десяти автоматов!

— Но ведь это только передатчик УКВ,— перебил я его.— Связь в пределах действий батальона…

— Неважно. Ведь из твоего Альбина вместе с кишками вытянут все, они все равно узнают, что вы начали монтировать более мощные радиостанции. Альбин нарисует им схемы и сообщит частоты, выдаст источники, откуда вы получали детали, опишет наш отряд и его место в общей иерархии организации... Они попали в яблочко, Барнаба, угодили нам прямо в лоб. А все пото­му, что какая-то глупая соплячка поссорилась с папоч­кой и мамочкой! Ничтожные щенки, и больше ничего! Странно, что немцы еще не пришли сюда, в этот дом!

— У него не было при себе ни одного документа,— я выложил перед Густавом документы Альбина.— Он, на­верное, сообщил им фальшивый адрес.

— Тем сильнее его изуродуют! — пожал плечами Густав.— У него была ампулка с цианистым калием?

— Он не хотел носить ее с собой, боялся,— вынуж­ден был сознаться я.— Альбин был очень эмоциональный малый и боялся принять яд в минуту депрессии.

— Депрессии…— язвительно улыбнулся Густав.— У двадцатилетнего парня? Как у дамочки после климакса? И ты допустил его к серьезной работе!