— Э-э, чего там бумажки ваши читать. Мы в них не разбираемся,— ответил тот, что вмешался первым.— А вот ежели вы, пан начальник, не хочете нашей Яде зла сделать, так почему же вы, пан начальник, не пьете?

— Который человек не врет, тот всегда выпьет! — добавил шепелявый.

Они стояли вокруг меня вчетвером, и всякий путь к отступлению был отрезан. Грудь мою жгли «гурали» Якубовича. Я схватил кошмарный стакан.

— До дна, пан начальник! — закричал тот, первый, с горящими глазами.— Доброго здоровьица пану на­чальнику! За здоровье пана начальника!

Я вдруг вспомнил, что сегодня день моего рождения. А может, дать им взятку, парочку «гуралей», чтоб они меня отпустили? Нет, этого нельзя было делать ни в коем случае. Обнаружить, что при мне деньги? Да они бы меня…

Мужчины допили остаток самогона. Я зажмурил глаза и влил в глотку как можно больше едкой жидкости, но стакан опорожнился не более чем на треть. Глаза мои наполнились слезами, я откусил колбасы и попытался улыбнуться окружившим меня мужчинам.

— Это что ж, как птенчик все равно,— проворчал шепелявый.— Ты, пан начальник, до дна давай! Ну, смелей!

Я изо всех сил старался не дышать носом, потому что твердо знал: вдохни я еще раз этого запаху, я сразу верну все, что проглотил сегодня вообще, включая и ба­бушкин завтрак. Надо было кончать с этим. Я схватил проклятый стакан и, открыв обожженный рот, стал лить в него мерзкую жидкость, пока не захватило дух, потом переждал, снова отпил, схватил кусок колбасы, закусил и, не ставя стакан, выпил все до дна. Мое истерзанное нутро тут же взбунтовалось. Теперь мужчины смотрели на меня с некоторым дружелюбием.

— Техники, оно, конечно, еще нет, но желание выпить видать,— заметил первый.— Теперь мы хотя бы знаем, что вы, пан начальник, точно к нашей Яде с до­рогою душой относитесь, а то, ежели бы что, так мы...

И он умолк, не досказав своей угрозы.

— Распишитесь вот здесь,— простонал я, торопливо глотая слюну. Выпитая пакость уже ползла к горлу.

Торговка коряво расписалась под протоколом и протянула руку к литровой бутыли с надписью «уксус».

— Может, второй стаканчик пропустите, для ровно­го счету? — спросила она.

— Не-ет!!! — заорал я и, схватив бумаги, в пани­ческом ужасе обратился в бегство.

Мужчины громко рассмеялись, а меня начало зано­сить то в одну, то в другую сторону. По полю я двигался зигзагами, спотыкаясь о кучи мусора, старые кастрюли и разный железный хлам, то и дело попадая ногой в грязь. Я взглянул на расплывающийся перед глазами циферблат, было одиннадцать утра. Мне оставалось еще проконтролировать маленький продуктовый магазинчик в южной части Жолибожа, где инспектора всегда сажа­ли за обильно уставленный стол в хозяйской квартире позади магазинчика, поили под разную закуску чистой «монополькой», а рядом с тарелкой клали конверт с «гуралем». При мысли о водке меня снова начало тошнить, и я решил отложить инспекцию на завтра.

К половине двенадцатого я кое-как причалил к дому, и хорошо, что это пришло мне в голову: на улице возле моего дома прогуливалась Тереза. Да, та самая Тереза из читальни на Виленской.

— Терезочка! — умилился я по-пьяному.— До чего ж я рад тебя видеть!

К сожалению, язык у меня заплетался, да и спирт­ным, видно, от меня несло изрядно, потому что Тереза раздраженно взглянула на меня.

— Рано обрадовался, — сказала она.— А ты случай­но не пьян?

— Пошли,— решительно предложил я. Должно быть, случилось что-то серьезное, если Тереза появилась здесь в полдень. Мне довольно быстро удалось попасть ключом в замок, и я ввел Терезу в коридор. Из столо­вой немедленно высунулась голова бабушки.

— Добрый день,— вежливо поздоровалась Тереза.

— Какой это теперь день бывает добрым! — с бе­шенством выпалила бабушка и хлопнула дверью.

— Твоя бабушка меня очень не любит,— улыбнулась Тереза.— Боится, что я заберу тебя у нее.

— Не разуверяй ее, пусть заблуждается,— ответил я с горькой иронией.

По лестнице я карабкался еле-еле, но, несмотря на сильное головокружение, действительность воспринимал совершенно четко. Видно, я не столько опьянел, сколько отравился. Мы вошли в мою комнату.

— Ты способен понимать то, что я тебе говорю? — спросила Тереза.

Она села в кресло, и я не мог не посмотреть на ее ноги.

— Что случилось? — резко спросил я.

— Альбин не вернулся домой,— сказала Тереза.

Это, пожалуй, отрезвило меня. Я очень любил Альби­на — двадцатилетнего худощавого парня с ангельской внешностью, гения с девичьей улыбкой. Ныне он выиг­рал бы все математические олимпиады и стал бы вели­колепным рационализатором. Тогда он под видом ра­диомедицинских аппаратов монтировал в мастерской ультракоротковолновики. Это были рации ограниченно­го диапазона, работавшие на коротких волнах. Жил он с матерью в комнате, которую они снимали, и дружил с невысокой девушкой Кристиной, неотступно следовав­шей за ним, точно он был собачкой, которая тянет ее за поводок. Мне всегда казалось, что мысли его витали да­леко-далеко. Когда я ругал его за что-нибудь, он лишь прятал улыбку.

— Ты была у Кристины?

— Они расстались вчера в шесть часов,— рассказы­вала Тереза.— И условились встретиться сегодня в де­вять утра. Альбин не пришел, Кристина побежала к его матери, та сказала, что он не вернулся ночевать. Они собирались пойти купить ему ботинки, у него уже паль­цы торчали наружу.

Мы знали, что Альбин — парень непрактичный, жи­вет в нужде, хоть мы и платили ему ежемесячную зар­плату. Он, механик высокой квалификации, посвящал все свое время изготовлению для нас ультракоротковолновиков. Мастерской руководил инженер Забава, муж­чина сорока восьми лет, самый старший в нашей группе, душа всего нашего предприятия. В перестрелке у Поли­технического института он потерял единственного сына, но справился со своим отчаянием и поклялся отомстить немцам. Забава вступил в ряды нелегальной организа­ции и сражался тем оружием, которым владел лучше всего — познаниями в области радиотехники. Он чертил необходимые схемы, он же доставал и нужные детали. Казалось, Альбин заменил ему сына: часами разъясняя что-нибудь своему ученику, показывая или вычерчивая отдельные узлы, Забава служил ему всем своим опы­том и укреплял знаниями его талант. Таким образом Альбин как бы учился в Политехническом. Его арест был бы для нас тяжелейшим, если не смертельным, ударом.

— Всех, кто под угрозой, предупредили? — спро­сил я.

— Всех. Ты последний,— ответила Тереза.—Он знает твой адрес.

— Спящая красавица! — воскликнул я.— Наверное, попал в облаву по рассеянности. Я думаю, его вы­пустят… Видно же, что он витает в облаках!

— Наконец-то ты заговорил трезво,— язвительно за­метила Тереза.— Забава спрашивает, надо ли ликвиди­ровать мастерскую?

— Пусть спрячет все, что не сможет официально до­кументировать,— решил я.— И пусть вместе с Протоном уйдет в город.

Тереза сняла трубку телефона, который стоял на письменном столе, и набрала номер.

— Пан Юэеф? Это Тереза. К сожалению, я должна отвезти маму в больницу и притом немедленно. В квартире нужно сделать дезинфекцию. Может оказаться, что это тиф. Нет, приходить к ней не надо. Да… Спасибо.

Тереза улыбнулась мне. По спине у меня пробежали мурашки. Я любил эту ее печальную улыбку.

— Быстро извести Густава,— сказал я.— Я буду в кондитерской через час. Может, Альбин все-таки не вы­даст.

— Ты уже похоронил его? — спросила Тереза, вставая.

Вдруг я вспомнил о деньгах. Вытащив бумажник, я вынул из него сорок новеньких «гуралей» Якубовича.

— Двадцать тысяч на приобретение оружии, дар богатого торговца.— Я протянул ей деньги.— Хватит как раз на четыре пистолета. Дашь сообщение в рубрике.

— Господи, да у тебя просто тьма знакомых купцов-патриотов! — удивилась Тереза и спрятала деньги.— Как его подписать?

— Минутку… Я уж и забыл из-за всего этого… Цемент… нет... ага, вспомнил, гипс!

— Гипс! — повторила Тереза.— Ну, я пошла.