— А ваша любимая книжка эта? — Она коснулась титульного листа «Бестии».

— Чем вы намерены заниматься в жизни? — спро­сил я вместо ответа.

Она взглянула на меня с некоторым удивлением.

— Ну и любопытны же вы! Зачем вам это знать?

— Это самый главный вопрос!

— А вы что хотите делать?

— Жить как можно веселее,— убежденно сказал я.

— И все?

— Влюбляться до потери сознания…

— Ну, это уже лучше. А еще что?

— Делать что-нибудь интересное...

— Например?

— У меня нет способностей к математике.

— Наверно, у вас богатый папенька.

— Откуда вы знаете?

— Уж больно нагло разговариваете.

— Папенька меня бросил.

— И правильно сделал. Наверное, сейчас горят его дома…

— Возможно. А ваш отец?

— Работает на почте. Сейчас по приказу властей эвакуировался.

— Ай-яй-яй, бросил свою единственную дочурку!

— Откуда вы знаете, что я единственная?

— Уж больно дерзко разговариваете.

— А-а-а...

— Ну, вот мы немножко и познакомились.— Поборов робость, я протянул ей руку. Она быстро спрятала свою.

— Познакомиться познакомились, но не настолько близко,— заметила она.— И, пожалуйста, не растаски­вайте книг. Они еще пригодятся после войны.

— Я всякий раз возвращаю все книги до единой,— вежливо ответил я.— Давай перейдем на.«ты»? 

— Ладно. Это будет мой вклад в оборону. Ведь у наших солдат настроение должно быть отличное: бод­рое, боевое.

— И бросаться в бой они должны с именем любимой на устах.

— Меня зовут Тереза.

— А меня Юрек, то бишь Ежи. Пожалуй, я возьму сегодня почитать что-нибудь эдакое, возвеличивающее, что облагородит меня. Может, что-нибудь из Сенкевича, ну, к примеру, «Огнем и мечом»?

Я направился прямо к нужной полке: что и где сто­яло в этой библиотеке, я знал уже наизусть. Взяв кни­гу, я сообщил:

— Мне пора. У меня сегодня ночное дежурство, а завтра, после полудня, я приду опять.

— Опять за книжками?!

— Нет, к тебе. В гости,— прошептал я и подошел к ней. Она резко отпрянула от меня и попятилась к двери.

— Не бойся, Терезочка, я очень робкий,— вполне ис­кренне сказал я: было ясно, что к этой девушке не применим ни один из тех хваленых мальчишечьих приемов, какими якобы легко достигаются любовные победы: надо, мол, набро­ситься на нее с жаркими мужскими поцелуями, сжать в объятиях, сорвать с нее одежду... и т. д.

Я наклонился и поцеловал ей руку, а в ответ почув­ствовал легкое теплое пожатие. Я вышел, неся книгу гордо, как рыцари носили платочек дамы сердца. На следующий день мне не удалось ее увидеть, вокруг все рвалось и горело, и мы с вагоновожатым, оставшись вдвоем, целый день беспрерывно носились по улицам. Встретились мы с Терезой лишь в среду, 27 сентября, уже после объявления о капитуляции Варшавы, когда я принес ей несколько полевых аппаратов, чтобы она спрятала их от немцев. Но тогда мы оба были очень печальны и думали только о поражении. Она отверну­лась от меня, чтобы скрыть слезы, я прикоснулся к ее плечу, и мы сидели оба застывшие, исполненные отчаяния.

Но вернемся ко дню моего рождения.

Придя из библиотеки в наш дом напротив, я застал вагоновожатого и слесаря на месте.

— Панове, пожалуйте на роскошный ужин,— ска­зал я.

Мы уселись в моем новом кабинете. При виде целой банки консервированной ветчины у моих гостей за­блестели глаза. Слесарь открыл банку штыком, и мы разлили «выборову». Воцарилось веселое настроение.

— Говорят, англичане в пух и прах Берлин разбом­били,— начал, как всегда, с новостей вагоновожатый.— А чехи взорвали военный завод.

— Зато нам божья матерь посылает дивизион ар­хангелов,— язвительно добавил слесарь.— Это все, ко­нечно, ни хрена нам не поможет. Но мы должны дер­жаться до последнего. Зачем это надо, чтобы во всяких странах говорили, будто Польша сдалась через неделю!

— В пятницу четыре недели будет,— заметил ваго­новожатый.— Мало времени прошло. И до пятницы еще целых пять дней…

— Мы должны продержаться как можно дольше,— вмешался я.,— Мы же даем союзникам возможность подготовиться к сражениям.

— Я так понимаю, что мы сейчас только за одно свое доброе имя воюем,— сказал слесарь.— Чем больше нас на этом костре изжарится, тем больше про нас трубить будут, когда войну выиграют. Кумекаете, братцы?

— Ты что ж, все улицы могилами изрыть хочешь? — ужаснулся вагоновожатый.

— Тебя-то я, как полагается, на кладбище похоро­ню,— пообещал слесарь.

— Ишь ты какой! Это еще неизвестно, кто кого по­хоронит,— возмутился вагоновожатый.

— В таком разе давай жребий тянуть,— предложил слесарь и вытащил спички.

— И не думайте! Этого не хватало! — заорал я.— Сегодня день моего рождения!

— За твое здоровье, Юрек! — сказал слесарь и, под­няв кружку, выпил водку.— Ты, конечно, барчук и ма­менькин сынок балованный, птичьим молочком вспоен­ный, но все ж таки мозги у тебя жиром не заплыли. Как подрастешь, поймешь кой-чего, так что будь здоров и расти большой. Таким, как ты, везет. И ты обязательно всех нас похоронишь, потому что ты самый младший.

— Ни хрена подобного! — воскликнул я.

— Давай об заклад? — быстренько предложил сле­сарь.

— Я насчет жизни ни на какой заклад не согла­сен,— вмешался вагоновожатый.— У меня двое ребят, и не дай бог беду какую накликать. Трамваи всегда нуж­ны будут.

— Трамваи погибают на баррикадах,— рассмеялся я и разлил остаток водки по кружкам.

За окном стемнело. Надо было переходить в подвал, поскольку нечем было занавесить окна. Взрывы мерно ухали, к этому было легче привыкнуть, и я уже не испы­тывал страха.

— Мастерскую-то мою начисто разбомбило, а меха­ника убило,— пожаловался слесарь.— И почему это нам так крепко под зад дают?

— Не знаешь разве, что к чему? — спросил вагоново­жатый.

Мы замолчали. Не хотелось ругать правительство, смывшееся в Лондон. Поражение было таким неожи­данным и наступило так быстро, что наши головы не успели осмыслить происходящее, мы были угнетены сво­им унижением и испытывали острое чувство ненависти. Падение с вершин победоносного патриотизма на дно поражения ошеломило и оглушило нас.

— Не о чем тут говорить,— сам себе ответил вагоно­вожатый.

Я очень полюбил их, вагоновожатого и слесаря, и они полюбили меня, молокососа и маменькиного сынка. В течение всего времени, пока мы вместе воевали, я старался заслужить их уважение и подавлял в себе страх столь успешно, что они, пожалуй, считали меня отважным. Нас теперь объединяло нечто, заставлявшее забыть о разнице в возрасте, культурном уровне или происхождении.

— За нашу встречу после победы! — предложил я. Слесарь скептически поморщился, но выпил одним ду­хом и закусил сардинкой. Это был его последний ужин.

— Бедные мы муравьишки, под какой же мы желез­ный сапог угодили! — грустно улыбнулся он.— Пан под­хорунжий, это как, до конца сожрать можно или же на завтра чего оставлять будем?

— На завтра ничего оставлять не будем,— ответил я.— И вообще, не будем думать про завтра.

Мы все съели и выпили, а так как близилось время моего дежурства, я спустился в подвал. Вагоновожатый и слесарь тоже спустились вместе со мной и улеглись в углу, обсуждая что-то вполголоса. Я знал, что они говорят при мне не все, но с этим уже ничего нельзя было поделать. Я сел за пульт. Работали все линии.

Я углубился в чтение ночных приказов командира. Это было свидетельство печали и нищеты: «Время 01.00, ба­тарее номер два обстрелять четырьмя снарядами район Марек», «Время 03.15, батарее номер один обстрелять пятью снарядами район Зомбек...».

За всю ночь нам предстояло выпустить пятнадцать снарядов, получив в ответ тысячу или больше. Нельзя было сказать, что мы ведем обстрел вражеских пози­ций, наша стрельба походила скорее на сигнализацию, говорившую немцам: «Наши батареи не дремлют, а если бы у нас еще были и боеприпасы, мы бы не позволили вам разлеживаться так спокойно тут же рядом с нами». К сожалению, у нас не было ни боеприпасов, ни ка­кой-либо надежды на них.