Дели удивлялась, глядя на него, какие с ним произошли перемены. Он стал еще более нелюдимым и замкнутым, но покупает кипы книг по искусству и искусствоведению. Дели не спрашивала, что означает его новое увлечение, однажды Гордон сам признался, что хочет заочно сдать экзамены на бакалавра и магистра искусствоведения. Дели была обрадована, что у сына наконец-то появилось какое-то стоящее увлечение.

Глядя, как он старательно штудирует книжки и временами обращается к ней за консультациями по теории и истории искусства, Дели и сама почувствовала тягу к рисованию.

Она почувствовала желание рисовать еще до того, как однажды, зайдя на почту, обнаружила там огромную посылку на свое имя. Это была тщательно упакованная картина.

Дели тут же на почте стала срывать с нее ткань и многочисленные слои бумаги. И когда она отделила последний бумажный слой, то чуть не вскрикнула от радости. Она увидела то, что и предполагала увидеть. Это была ее отреставрированная картина, пейзаж с паутиной. На обороте углем было написано «Летний вечер».

Вместо письма была короткая записка, поспешно написанная тем же черным углем: «Прощай. Я в Южной Америке. Берт».

Дели хотела сохранить этот клочок бумаги, но, подумав, выбросила его тут же на почте в мусорную корзину для бумаг.

А ее «паутина» действительно была отлично отреставрирована, вместо прежней зияющей дыры было едва заметное возвышение на холсте, маленький бугорок из краски.

Дели быстро пошла с почты на пароход, зажав картину под мышкой, она почти бежала, чтобы по дороге не думать о прошлом, не вспоминать. И ей вполне удалось не поддаться воспоминаниям.

Как раз в этот день на пароход приехали на пару дней Мэг и Огден. Дели занялась приготовлением чего-нибудь вкусненького, а картину, завернув в грязные тряпки, спрятала в кладовую, где хранились продукты.

Бренни уже получил капитанское свидетельство. Он редко брился, и его рыжеватая бородка чем-то отдаленно напоминала бороду Брентона.

С каждым месяцем Дели все менее интересовалась делами парохода. Она все поручила Бренни, а сама почти целыми днями сидела на палубе и делала зарисовки берегов: сотни, тысячи подготовительных рисунков для пейзажа с кроликами; но с каждым днем недовольство ее росло, кисть все больше и больше сопротивлялась ее руке, и Дели на несколько недель бросила рисовать… До тех пор пока ей не приснился смеющийся Берт, который во сне смеялся над ее беспомощностью:

— Ты же самая известная художница в Австралии, а какие-то глупые кролики от тебя разбежались.

Дели проснулась в холодном поту и до утра уже не сомкнула глаз. Она сидела перед зеркалом и смотрела на свои наполовину уже седые волосы. Как быстро она поседела, за какой-то один год…

2

Дели приехала погостить в дом, где жила Мэг вместе с Огденом. Мэг первое время не хотела говорить, что беременна. Но Дели сама начала догадываться; она видела, что Мэг стала много есть, и как-то шутя сказала Огдену, что ей хочется есть курицу прямо с костями, до того она казалась ей вкусной, что просто слюнки текут.

— Мэг, я, кажется, понимаю, моя милая, неужели?.. Почему ты мне не говорила? Когда ждать? — спросила Дели, когда они остались с Мэг вдвоем.

— О, это будет еще не скоро, ма!

— Наверное, поближе к родам мне придется к тебе приехать, чтобы помочь? Хотя моя помощь вряд ли может избавить от некоторых страданий, но все же…

— Нет, ма, ты знаешь, здесь почти весь город рожает в присутствии Старой Шерман, а не в больнице. И сколько я ни спрашивала, все происходило более чем прекрасно. Я тоже так решила поступить, ты можешь и не приезжать.

— Ну, раз так, тогда я не приеду, но думаю, что все-таки стоит рассказать тебе кое-какие маленькие секреты.

— О чем вы тут шепчетесь? — вошел в комнату Огден.

— Дорогой, у нас женский разговор, выйди, пожалуйста, — улыбнулась Мэг. Огден, смущенно улыбнувшись, вышел.

Дели рассказала в подробностях, как она рожала, как нужно поддаваться боли, а не сопротивляться ей, и прочие маленькие тонкости из ее материнского опыта.

Она погостила у Мэг всего четыре дня, постоянно ловя себя на мысли, что Огден ей не пара, и уехала. Хоть Огден ей и не нравился, но она была абсолютно спокойна за дочь.

Вики родилась ранней осенью. Уже начали желтеть листья. На несколько дней в природе наступила такая тишина, что, казалось, над всем сущим воцарился мир и покой. Но и то и другое в этом мире недолговечно. Наступил сезон дождей.

Целую неделю перед рождением Вики дождь лил как из ведра, не переставая. При каждом раскате грома Мэг вздрагивала и обхватывала руками свой непомерно выросший живот.

В последний месяц своими движениями Мэг стала напоминать Огдену утку. Особенно походка ее приобрела сходство с утиной. Мэг медленно и неуклюже передвигала ноги, и при этом ее тело неуклюже наклонялось то в одну, то в другую сторону.

Когда она смотрелась в зеркало, лицо ее хмурилось и раздавался тяжелый вздох. В такие минуты Огден старался ее успокоить:

— Ну что ты, Мэгги? Это тебя нисколько не портит, ты стала еще красивее.

— Оставь, Огден. Я же вижу, что подурнела. Посмотри, опять ноги опухли, мешки под глазами.

— Ничего, теперь уже скоро ты подаришь мне чудесную златокудрую девочку, похожую на тебя, моя дорогая. И мы назовем ее Вики, в честь моей бабки. Правда, красивое имя? И ты опять станешь прежней, и от мешков под глазами не останется и следа.

— А может, я рожу мальчика, и мы назовем его Питером, — сказала Мэг, почесав опухшую ногу.

— Путь будет по-твоему, дорогая. Я на все согласен, лишь бы ты была довольна.

В один из вечеров, когда дождь перестал, Мэг убрала со стола тарелки и присела перед открытым окном на стул. Уже начинало темнеть, за окном виднелись освещенные окна соседнего дома и трепещущая при порывах ветра осенняя листва. Мэг как будто прислушивалась к чему-то.

— Знаешь, Огден, — сказала она, не поворачиваясь к нему, — так радостно ощущать в себе зарождающуюся новую жизнь. Когда день за днем ты чувствуешь, что в тебе растет новое существо. Потом вдруг улавливаешь первое робкое движение этого маленького человечка. Проходят дни, и он все настойчивей дает о себе знать. Как будто напоминает: «Не забывайте обо мне. Я тут». Ему, верно, хочется выбраться поскорее на свет Божий… Ой! Вот опять, такое ощущение, будто он перевернулся во мне и уперся в живот ножкой. Ну что, маленький озорник, вот я и поймала тебя за пяточку!

Мэг рассмеялась.

— Правда-правда, Огден, я держу нашего маленького за пяточку. — Мэг ущипнула свой живот и была совершенно уверена, что под ее ладонью сейчас находится маленькая пяточка малыша, пошевелившегося в животе.

— Мэгги, пойдем спать. Ты устала, а в твоем положении нужно больше отдыхать.

Под утро у Мэг начались схватки.

Проснувшийся Огден склонился над ней.

— Что с тобой, Мэгги?

— Не знаю, что-то нехорошо. Наверное, это начало родов.

— Я побегу, найду повивальную бабку, — сказал он озабоченно.

Огден быстро оделся и выскочил на улицу. Холодный ветер взбодрил его. Огден остановился и лихорадочно стал соображать, куда же ему теперь идти. Была малая вероятность, что в это время в госпитале он застанет акушерку. Единственное, что оставалось, — будить старую Шерман. И он, слегка прихрамывая, побежал в дальний конец городка.

Город еще спал. Улицы были пустынны, лишь изредка попадалось светящееся окно с проснувшимися для очередного суетного дня обитателями или одинокая, спешащая куда-то фигура ненадолго показывалась впереди. Жизнь не прекращалась только в питейном заведении, за несколько кварталов до него можно было услышать пьяные голоса, тянущие какую-то заунывную песню, но уже скоро и оно закроется. Его хозяин, здоровяк Джон, вытолкает в шею последних посетителей и повесит на дверь табличку «Закрыто». Но завсегдатаи его заведения будут еще долго стоять, сидеть или лежать поблизости.