ИЗБА Небо в час дозора Обходя, луна Светит сквозь узора Мёрзлого окна. Вечер зимний длится; Дедушка в избе На печи ложится И уж спит себе. Помоляся богу, Улеглася мать; Дети понемногу Стали засыпать.
Только за работой Молодая дочь Борется с дремотой Во всю долгу ночь, И лучина бледно Перед ней горит. Всё в избушке бедной Тишиной томит; Лишь звучит докучно Болтовня одна Прялки однозвучной Да веретена. АРЕСТАНТ Ночь темна. Лови минуты Но стена тюрьмы крепка. У ворот её замкнуты Два железные замка. Чуть дрожит вдоль коридора Огонёк сторожевой, И звенит о шпору шпорой, Жить скучая, часовой. «Часовой!» — «Что, барин, надо?» «Притворись, что ты заснул: Мимо б я, да за ограду Тенью быстрою мелькнул! Край родной повидеть нужно Да жену поцеловать, И пойду под шелест дружный В лес зелёный умирать!..» — «Рад помочь! Куда ни шло бы! Божья тварь, чай, тож и я! Пуля, барин, ничего бы, Да боюся батожья[56]! Поседел под шум военный... А сквозь полк как проведут, Только ком окровавленный На тележке увезут!» Шёпот смолк… Всё тихо снова... Где-то бог подаст приют? То ль схоронят здесь живого? То ль на каторгу ушлют? Будет вечно цепь надета, Да начальство станет бить... Ни ножа! ни пистолета!.. И конца нет! сколько жить! СВОБОДА Когда я был отроком тихим и нежным, Когда я был юношей страстно-мятежным, И в возрасте зрелом, со старостью смежном,— Всю жизнь мне всё снова, и снова, и снова Звучало одно неизменное слово: Свобода! Свобода!
Измученный рабством и духом унылый Покинул я край мой родимый и милый, Чтоб было мне можно, насколько есть силы, С чужбины до самого края родного Взывать громогласно заветное слово: Свобода! Свобода! И вот на чужбине, в тиши полунощной, Мне издали голос послышался мощный... Сквозь вьюгу сырую, сквозь мрак беспомощный, Сквозь все завывания ветра ночного Мне слышится с родины юное слово: Свобода! Свобода! И сердце, так дружное с горьким сомненьем, Как птица из клетки, простясь с заточеньем, Взыграло впервые отрадным биеньем, И как-то торжественно, весело, ново Звучит теперь с детства знакомое слово: Свобода! Свобода! И всё-то мне грезится — снег и равнина, Знакомое вижу лицо селянина, Лицо бородатое, мощь исполина, И он говорит мне, снимая оковы, Моё неизменное, вечное слово: Свобода! Свобода! Но если б грозила беда и невзгода, И рук для борьбы захотела свобода, — Сейчас полечу на защиту народа, И, если паду я средь битвы суровой, Скажу, умирая, могучее слово: Свобода! Свобода! А если б пришлось умереть на чужбине, Умру я с надеждой и верою ныне; Но в миг передсмертный— в спокойной кручине Не дай мне остынуть без звука святого, Товарищ! шепни мне последнее слово: Свобода! Свобода! * * * Сторона моя родимая, Велики твои страдания, Но есть мощь неодолимая, И мы полны упования[57]: Не сгубят указы царские Руси силы молодецкие, — Ни помещики татарские, Ни чиновники немецкие! Не пойдёт волной обратною Волга-матушка раздольная, И стезёю[58] благодатною Русь вперёд помчится вольная!
Иван Саввич Никитин
1824—1861
Бедная молодость, дни невесёлые, Дни невесёлые, сердцу тяжёлые.
писал поэт Иван Саввич Никитин, вспоминая свою невесёлую, трудную жизнь. Родился он в Воронеже, на окраине города, в маленьком доме над рекой. Отец его — небогатый торговец — мечтал о том, что сын его будет учёным лекарем. Шести лет мальчик стал учиться грамоте у соседа-сапожника, восьми лет отец отдал его в училище.
