Теперь передо мной встала проблема, где бы отыскать подходящего врача. Мне необходимо подыскать такого, который не имел бы возможности сообщить куда следует о моем физическом недостатке. У меня от всех этих забот просто голова шла кругом, но тут мое внимание привлек транспортный корабль, который стоял, готовый к отлету.

Огромный портальный кран на рельсах перед въездом в ангар держал этот корабль в своих мощных захватах. Высокий и узкий как шпиль, корабль вздымался на высоту примерно четырехсот пятидесяти футов, поскольку сейчас стоял на хвостовом оперении. Он весь почернел, корпус его был иссечен космосом и временем. Корабль относился к устаревшим моделям и производил впечатление довольно запущенного. Типичный транспортный корабль Аппарата из тех, что используются для перевозки личного состава! После того как их заправят горючим или отремонтируют, одним словом, сделают то, ради чего их и доставляют в ангар, портальный кран вывозит их на стартовую площадку. Обычно это делается к закату солнца, команду судна доставляют из казарм и считается, что предстартовую ночь они проводят в подготовке судна к старту на рассвете.

Корабль, который привлек мое внимание, явно отправлялся завтра на какую-то из планет Конфедерации. Команда его должна была насчитывать примерно человек пятьдесят. Перед самым рассветом сюда доставят еще тысяч пять охранников Аппарата, проведут их строем по летному полю, а потом погрузят подобно бесчувственным телам в отсеки, отведенные для перевозки личного состава. Корабль проведет в полете многие месяцы, и если мне повезет, то я к тому времени тоже буду далеко отсюда. На борту обязательно должен быть офицер, отвечающий за здоровье как личного состава, так и пассажиров. Именно на это я и решил сделать ставку. Я потребую, чтобы он вылечил мне руку, и никто никогда ничего об этом не узнает.

Я подошел к портальному крану. Гигантский корабль вблизи казался еще больше. У входа для персонала стоял часовой — астролетчик с сонным выражением лица. Он преградил мне путь.

— Я должен проверить корабль до его отлета, — сказал я и левой рукой достал удостоверение.

Часовой даже не потрудился заглянуть в него. Я прошел внутрь. Смрад, обычный для судов Аппарата, сразу обрушился на меня. Подготовка к очередному рейсу отнюдь не предполагала мойку или чистку корабля: невесомость зачастую вызывает тошноту и рвоту, а на этом судне, похоже, умудрились сохранить всю блевотину, оставленную прошлыми контингентами пассажиров с того времени, когда корабль был спущен со стапелей несколько столетий назад.

Когда суда находятся в режиме полуготовности, все проходы внутри их оказываются в вертикальном положении. Поэтому мне пришлось взбираться по бесконечным трапам, а это совсем не легкая задача, если держаться за перекладины только одной рукой. Путь безмерно усложнялся тем, что на корабле имелась масса боковых ответвлений и переходов. Каюты команды и офицеров всегда размещаются в носовой части, поэтому мне пришлось забираться чуть ли не на самый верх. Здесь нетрудно было и заблудиться, тем более что все знаки и стрелки, указывающие направление, заросли таким густым слоем грязи, что надписи было уже невозможно прочитать. Я с трудом забирался все выше и выше, пока наконец не услышал, к превеликой радости, голоса где-то далеко вверху.

Оказалось, что до меня доносятся обрывки песни. Так-то они готовятся к рейсу! И не думая проверять все лишний раз на корабле, команда собралась где-то там, очень может быть, что в кают-компании, и знай дерет себе глотки. Доносилась до меня и музыка портативного органчика. Как раз в данную минуту зазвучали первые аккорды новой песни. Астронавты, как я всегда не уставал повторять, никак не относятся к разряду нормальных людей. А уж астронавты Аппарата так и вовсе поголовно настоящие психи.

Сейчас они затянули песню под названием «Судьба астролетчика». Это был самый настоящий реквием. И чего они вечно распевают эти траурные мелодии, перед тем как отправиться в очередной полет? Похмелье у них такое тяжелое, что ли? Мое настроение никак не улучшалось от того, что мне приходилось карабкаться наверх под такую заунывную, навевающую тоску мелодию. Но я продолжал борьбу, невзирая ни на какие преграды! Песня звучала глухо — можно было подумать, что она доносится из могилы.

За металлом обшивки мрак,

Бесконечности звон глухой.

Нас забудет и друг, и враг,

И жена обретет покой.

Я пропустил одну из перекладин, и чуть было не грохнулся с высоты двухсот футов.

А покой — он смерти сродни,

Подчинись ему, все забудь.

Мы одни, мы совсем одни,

Космос — это наш дом, наш путь.

Я попытался двигаться быстрее. Эта похоронная мелодия явно действовала мне на нервы.

Это наш роковой удел,

Обреченных единственный путь.

Космос нам тишиной прозвенел,

Все оставь, все забудь, все забудь!

Я снова чуть было не свалился. От металлических стен полупустого корабля отражалось эхо, и это делало песню просто жуткой и какой-то пронизывающей. Поскорей бы добраться туда, к ним. Может, они при виде офицера хотя бы заткнутся. Мне и без того сейчас достаточно плохо.

Если ты рожден для любви

И земля тебя греет, как мать,

Ты нам вслед с тоской не гляди,

Не спеши свои путы рвать!

Я сунул голову в дверь их помещения. Песня как раз закончилась, и астронавты сидели, тесно прижавшись друг к другу. Надо сказать, не только песня, но и вид у них был похоронный, а было их здесь человек двадцать.

— У вас на борту имеется врач? — задал я общий вопрос.

Обезьяноподобный, огромного роста верзила, наверняка разыскиваемый на половине планет Конфедерации за совершенные в прошлом преступления, поднял на меня покрасневшие заплаканные глаза и молча указал на противоположную стену коридора. Ручной орган начал выводить новую мелодию.

На противоположной стене я разглядел табличку с почти не различимой надписью: «Офицер медсанчасти. Дверь не открывать».

Действуя одной левой рукой, я повернул ручку двери и вошел в каюту. Вонь разлагающегося мяса и застарелый запах тапа резко ударили мне в ноздри. Кто-то громко храпел, лежа в койке на карданной подвеске. С некоторым трудом мне удалось разбудить спящего. С опухшими спросонья и с похмелья глазами врач этот всем своим видом опровергал тот типичный образ доктора, что навязан нам литературой и песнями про докторов. Он выглядел именно тем, чем и являлся на самом деле — смердящей полуразложившейся развалиной.

Моя рука, — сказал я. — Ее внезапно парализовало!

Ну что ж, купи себе новую, — сказал он и попытался снова отвернуться к стенке. Он явно не собирался прерывать свой сон.

Мне пришлось повозиться, чтобы придать ему сидячее положение.

У меня есть деньги, — сказал я.

Эти слова дошли до него. Он вспомнил о своей профессии.

— Я хочу, чтобы ты определил как специалист, что же со мной произошло, — произнес я.

Я снял пояс с кобурой и кое-как сумел избавиться от мундира. И все это без малейшей помощи с его стороны. Поначалу он принялся осматривать не ту руку, и мне пришлось обратить на это его внимание. Осмотр сопровождался громкими зевками и плевками в сторону, пару раз даже делались перерывы для принятия новой порции тапа. Он задавал мне вопросы, колол руку. Вопросы не отличались разнообразием. Чаще всего это было: «А теперь больно?» И он снова похлопывал меня по руке или колол ее маленькой иглой.

Была у него в кабинете еще и какая-то машина. Когда он поставил меня перед ней, я решил, что он просвечивает меня какими-то лучами, но тут же услышал бульканье вливаемого в глотку тапа.

— Ни пуль, ни осколков, ни переломов, — услышал я его бормотание. Потом, недоуменно пожав плечами, он велел мне одеться.

Пока я одевался, он посматривал на меня каким-то странным взглядом.

— Ну что ж, — объявил он наконец, — теперь ясно, что с тобой. Я как раз затягивал ремень. Поскольку он не собирался вдаваться в подробности, я достал из кармана десятку, намереваясь спросить, найдется ли у него сдача. Ведь оказанная мне помощь никак не могла стоить более двух кредиток. Он же просто взял деньги и опустил в карман.