- Александр Васильевич, вопрос, который мне хочется с вами обсудить, начал Дедюлин, - носит деликатный характер. Я прошу вас клятвенно мне пообещать, что все это останется между нами в глубочайшей, совершенной и никому, подчеркиваю - никому не разглашаемой тайне.
- Обещаю и клянусь. Готов подняться к вам и забожиться на икону.
- Мне достаточно вашего слова... Начну с вопроса: среди эсеров-бомбистов имя Григория Распутина вам не попадалось?
- Видимо, вы дезинформированы... Мы казнили не Распутина, а Распутину... Старую террористку... Ее повесили в прошлом году...
- Господи, свят, свят! А она не из Сибири?
- Совершенно верно... Именно оттуда она совершила свой первый побег... Да я ж вам про нее рассказывал! Помните, мы ее во храме Казанской божьей матери обнаружили?! Во время молитвы?! Там и слежку за нею поставили...
- По батюшке она не Ефимовна, случаем? Откуда родом?
- Из Петербурга. Потомственная дворянка, помещица...
- Так вы ж сказали, что она из Сибири?
- Она бежала оттуда, в каторге была.
- Вы бы не могли выяснить, не являлась ли указанная вами Распутина в каком-либо, хоть и самом дальнем, родстве с неким "старцем" Распутиным, Григорием Ефимовичем? Хотя по паспорту он крестьянин, а никак не дворянин, и не стар, нет еще сорока, но меня одолело сомнение: а вдруг этот самый Гришка бомбист какой?! Особо законспирированный?!
- Почему вы заинтересовались им? - удивился Герасимов. - Где он появился? Когда? По какому поводу?
Дедюлин чуть не крякнул, огляделся по сторонам, приблизился к Герасимову еще теснее и тихо, одними губами (они у него были какие-то шлепающие, постоянно пересохшие, оттого что баловался государевой мадеркой - с обеда и до позднего вечера) произнес:
- Несколько дней назад Анька пригласила ее величество к себе домой, а там сидел этот проходимец...
- Какая "Анька"? - спросил Герасимов; эта манера постоянно что-то недоговаривать, намекать, таить вконец его измотала, особенно за последние месяцы. - Простите, мне такая кличка неизвестна...
- Ну конечно, что ж это я, понятно, неизвестна, - мелко рассмеялся Дедюлин, - только это не кличка, это Анна Танеева, фрейлина государыни... Мужик этот, Распутин, сказывают, лечит болезни и предсказывает будущее; морда воровская, волосы мазаны салом, расчесан на прямой пробор, чисто конюх, право, ходит в смазных сапогах и поддевке... Я на него глянул и ужаснулся: чистый вор, беглый каторжник, душегуб... Попытались мы со Спиридовичем навести об нем справки, - глухо... Вы нам самый близкий человек в столице, заслуги ваши в борьбе с бомбистами отмечены его величеством, помогите, Александр Васильевич! На вас вся надежда...
- Почту за честь... Сколько помню, у меня по эсерам Распутин Григорий Ефимович не проходил... Хотя вполне может быть, что он связан с местными организациями... Я сделаю запрос в Сибирь сегодня же...
- Ну, спасибо, Александр Васильевич, спасибо, мой друг, никогда не забуду вам этой услуги...
- А как он показался ее величеству, этот самый "старец"?
Дедюлин снова крякнул и, озираясь, шепнул:
- В том-то и ужас, что понравился...
Из агентурных донесений, поступавших Герасимову с первых дней прихода в охранку, он знал, что государь еще с ранней юности был подвержен н а с т р о е н и я м, верил в потусторонние силы, тайком посещал сеансы спиритуалистов, не исповедуясь об этом духовнику.
Когда он встретился с принцессой Гессенской, зарубежная агентура охранки сообщала, что немка слушала курс наук в Оксфорде, знакома с новейшими теориями в физике и химии, увлекалась философией, вполне просвещенная особа; доверенные информаторы из окружения царя сообщали, что это успокоило вдовствующую императрицу, которая решила, что сын - под влиянием широко, по-европейски образованной женщины - отойдет от тех ясновидцев, медиумов, предсказателей, которые с начала века наводнили августейшие салоны. Все, однако, случилось наоборот: не государыня переменила настроения Николая, а именно он привадил ее к своим безумным мистикам, не принимая без их совета ни одного сколько-нибудь серьезного решения в государственных делах.
Царь и царица - особенно с началом русско-японской войны - проводили почти все время у "черногорок", дочерей великого князя Черногорского Анастасии и Милицы. Юродивых находили в российской глубинке, внимали им затаенно, мерцая доверчивыми глазами; медиумов поставляла в Петербург их сестра, королева итальянская Елена, страдавшая замужем за ветреным Виктором-Эммануилом Третьим, и Анна, принцесса Батенбергская. "Черногорок" постоянно навещал в ту пору и великий князь Николай Николаевич; о его романе с Анастасией знали все, кроме ее мужа, герцога Георга Дейхтенбергского, князя Романовского; Милица вышла замуж за великого князя Петра Николаевича. Внук Николая Первого, дядя царствующего монарха, поначалу был кавалеристом, лихой наездник, лозу рубил сплеча; в начале войны юродивые присоветовали поставить его генеральным инспектором по инженерной части; все предложения ученых и промышленников во главе с Путиловым выносил на суд гадателей и ясновидцев; что те говорили, то и выполнял безукоснительно; именно его ведомство, по его, понятно, указанию, заблокировало работу инженера Матросова, - тормозная система оказалась запущенной в серию американцами; изобретение Попова, предложившего беспроволочный телеграф, то есть передачу голоса на расстояние, обозвали в салоне Милицы "бредом, антихристовой затеей"; да только ли этих двух загубили?!
Подняв данные агентуры, работавшей в с ф е р а х, Герасимов без труда выяснил, что Распутин подошел к царскому дому именно через "черногорок", они его свели с Анной Танеевой; пронесся слушок, что фрейлина с ним встречалась в вечерние часы, однако проверить досконально не удалось; сейчас эта версия в работе, агенты слушают, какие звуки доносятся из ее дома, когда там останавливается Распутин.
...Столыпин вышел от государя бледный чуть не до синевы, простился с Дедюлиным сдержанным кивком; тот - к немалому изумлению Герасимова - ответил еще более сухо.
В экипаже Столыпин сумрачно молчал, только желваки ходили яблочками-дичками под сухой кожей на скулах; потом положил холодные пальцы на колено генерала (даже сквозь галифе Герасимов ощутил их ледяной холод) и с тихой яростью заметил: