...О том, что сапожник Бах пропал, Уншлихт узнал через два дня после того, как тот отправился к Микульской. Сообщил об исчезновении Баха кройщик кожевенного производства пана Шераньского, которого звали Фра Дьяволо из-за того, что он был слеп на левый глаз и носил постоянно черную повязку.

- Ты его проводил до Маршалковской? - спросил Уншлихт. - Ты видел, как он встретился с женщиной?

- Видел. Своими глазами видел.

Уншлихт хмуро поправил:

- Глазом.

- Мой один двух ваших стоит, вон пенснёй-то зыркаете, а прочитать без стекла не можете, - беззлобно ответил Фра Дьяволо, привыкший к тому, что над ним подшучивали товарищи.

- А что дальше?

- Ничего. Она кабриолет остановила, пригласила Яна, они сели да и уехали.

- Тебя же просили сопроводить их до ее квартиры...

- Кто ж знал, что она кабриолет возьмет? Откуда у меня на фурмана деньги? Полтинник дерут, а я в день всего сорок три копейки выколачиваю.

- Она, женщина эта, нормально выглядела? Не запыхалась? Не бежала?

- Так она ж барского вида, чего ей пыхать? Шла как шла, в кринолинах, и туфельки на ней из шевро, фасона "лорю"... Бах у нас парень видный, грамотный, по-иностранному умеет, - может, заперлись и ни на какой вокзал не поехали.

- Ту барыню в кринолинах убили.

- Что?! Такую красавицу!!

- Возвращайся в Мокотов, смотри зорко - нет ли филеров. Найди Збышка, передай, что я буду ждать его в кондитерской "Лион" к девяти часам. Если он увидит у меня в правой руке журнал, пусть не подходит. Пусть тогда найдет возможность встретиться с Мечиславом или Якубом - надо передать Юзефу, что по всем линиям объявлена тревога.

- Якуб - это Ганецкий?

- Хорош конспиратор! Нет у нас фамилий, имена есть! Только имена, понятно?!

- Понятно. Прости.

- Мама простит, охранка - нет. Теперь так... Если поймешь, что с Мечиславом и Якубом нельзя увидеться из-за филеров, тогда отправляйся в газету "Дневник". Возьми объявление, спрашивай в редакции, где можно решить дело с рекламою, понятно? И после того, как пообвыкнешь - там много народа толчется, - зайди в комнату номер пять, спроси господина Варшавского и передай ему все, что я тебе говорил.

(Адольф Варшавский-Барский теперь жил по надежным документам, открыто выступал в левых газетах со статьями, разъяснявшими позицию социал-демократии, Дзержинский настаивал на том, чтобы Варшавский по возможности избегал контактов с подпольем: надо иметь надежную точку легальной опоры в городе, набитом после введения военного положения казаками, черносотенцами, филерами. Дзержинский как-то сказал: "Революция, которая не умеет защищаться, обречена на гибель". Именно он создал особую группу народной милиции, которая занималась наблюдением за охранкой, выявляла провокаторов, кучеров, развозивших по домам жандармов, филеров. В маленьких городах выявление провокаторов было несравнимо более легким делом. Листовки оповещали рабочих о том, кто связан с охранкой, предупреждали от контактов. В крупных центрах такого рода работа была значительно труднее, но тем не менее велась постоянно.

Именно члены этой группы, проинформированные по каналам Мечислава Лежинского и Якуба Ганецкого, установили, что дом сапожника Баха находится под постоянным филерским наблюдением, что оттуда никого уже третий день не выпускают: ни старика отца, ни сестру Баха, ни племянника. Ясное дело засада.)

Мечислав Лежинский пришел к доктору Лапову на квартиру, представился, как и предложил Варшавский, репортером "Дневника", подарил "пани докторке" букетик мимоз и спросил позволения "пана доктора" задать ряд вопросов по поводу кошмарного преступления на улице Вспульной.

- Волка ноги кормят, - чарующе улыбнулся Лежинский, - если не обскачу коллег - меня обскачут. Дело столь ужасно, что завтра, убежден, все газеты сообщат о нем. Но никто, по моему разумению, не решился потревожить вас, все сидят верхом на пане Ковалике и ясновельможном прокуроре Усове.

Когда Дзержинский задумывал операцию, он рассчитывал на то, что Лапов молод и первый выезд на такое преступление не мог на него не повлиять, такого рода выезд считается у медиков п р е с т и ж н ы м, - следовательно, доктор находится под сильным впечатлением от увиденного, а поделиться ему не с кем в Варшаву перебрался совсем недавно. Судя по тем крохам информации, которые собрал Уншлихт, доктор Лапов родился в семье заводского мастера, с трудом выбился в люди. Уншлихт полагал, что это - главное звено, за которое должен ухватиться Мечислав Лежинский. Ганецкий и Варшавский считали, что основной упор надо сделать на сенсационность, надо с ы г р а т ь такой интерес, который зажжет и самого Лапова. Дзержинский, однако, не согласился ни с Уншлихтом, ни с Варшавским. "Механическое проецирование социального происхождения на мораль, - возражал он, - неправильно, порочно. Если следовать логике Уншлихта, тогда я не заслуживаю доверия - дворянин. Якуб Ганецкий тоже - из торговцев. В то же время провокатор "Яма" в Домброве самый что ни на есть пролетарий, сын рабочего. Механика не сопрягается с личностью, Юзеф, это опасный путь полагать, что происхождение определяет честность или бесчестие. Я не согласен и с Адольфом оттого, что он и Якуб делают ставку на сенсационность. А что, коли доктор Лапов скептик? Это у медиков распространено, они в нас поначалу потроха видят, потом уж все остальное. Я бы предложил обратиться к его профессионализму, к тому, какую роль нынешнее судопроизводство уделяет медицинской науке, а мы-то знаем, какую роль оно уделяет науке и что это за "наука" - кулак околоточного, пытки в камере, провокация. Думаю, если Мечислав сможет заинтересовать доктора умением с л у ш а т ь, если Мечислав предварительно повстречается с Николаем (он ведь посещает лекции на медицинском факультете), повертит с ним вопросы, тогда, быть может, Лапов начнет говорить".

- Я надеюсь, что пан доктор, - продолжал Мечислав, - согласится рассказать мне, что с точки зрения науки выделяется во всем этом кровавом деле, что поразило пана доктора более всего...

- Право, я не знаю, возможно ли мне беседовать с репортером прессы, я ведь раньше никогда не приглашался полицией в качестве эксперта...