Веженский положил руку на ледяные пальцы Балашова, - костяшки стали выпирать, сделались бугристыми, желтыми, - шепнул:

- Мы покурим в кабинете?

Балашов благодарственно прикрыл веки, тронул кнопочку звонка, вызвал брата милосердия: доктор Бадмаев прописал инъекции из тибетских трав, боль снимало часа на три, наступало блаженство, голова становилась светлой, появлялось ощущение звонкой силы в теле - встань и иди, но что-то такое, что жило в Балашове помимо него самого, не позволяло ему подняться.

В кабинет был подан кофе; сигары кубинские, короткие, очень горькие, но со сладким запахом.

- Я беседовал с врачами, - негромко сказал Веженский, проверив, надежно ли прикрыты черные, мореного дуба, двери кабинета. - Чувствуется известный оптимизм - мастер так силен духом, что, возможно, он поднимется.

Половский покачал головой:

- Александр Федорович, зачем друг другу-то? Дни мастера сочтены.

- Мы же не монархия, - вздохнул Прохорщиков. - Наша линия постоянна. Я боюсь показаться жестоким, но ради пользы дела было бы разумным провести перевыборы мастера.

- Это жестоко, - сразу же откликнулся Веженский. - Он семнадцать лет был мастером, при нем наша ложа получила распространение в России, он провел нас сквозь грозные бури... Это жестоко, братья.

- А если кризисная ситуация? - кашлянув, поинтересовался Вакрамеев. - Если придется заседать не час и не два, а сутки? Если нужно принимать решение ночью, ехать к кому-то на рассвете - что тогда? Он ведь не выдержит, он не выходит из дому, тяготится болезнью, немощен, избегает встреч, не вносит предложений... А мы - по уставу ордена - не вправе принимать решений без утверждения мастера. Мне кажется, Александр Федорович, вы находитесь в плену неверно понимаемого чувства благодарности. Будет лучше, если мы сохраним в сердцах память по мастеру в его лучшие годы, когда он был на взлете. Горько, если мастер уйдет из нашей памяти больным, бессильным, неспособным к крутым в случае надобности - решениям.

- Это жестоко, - повторил Веженский, понимая, что ему, преемнику, только так и можно вести себя. Он не допускал мысли, что его проверяют, - это было чуждо духу братства.

"А почему? - спросил он себя. - Братству - да, чуждо, но мы рождены в России, нами правит двор, который живет именно такого рода проверками. Проверка может происходить помимо осознанного желания братьев".

- Я против каких-либо шагов, - заключил Веженский. - Если, впрочем, вам кажется, что я недостаточно твердо провожу нашу линию во время недуга мастера, можно предложить иную кандидатуру.

Половский, который все сразу понял - умен генерал, мысль ч у е т, даже коли не высказана, - пыхнул сигарой, задрал голову, словно зануздали:

- Дорогой мой, вы - истинный рыцарь. Речь идет не о каких-то крайних мерах. Просто, видимо, следует проинформировать наших братьев в главной ложе Парижа, что практическую работу в о в р е м я болезни мастера проводите вы, Александр Веженский. Надо поставить точки над "i". Если хотите, я подниму это перед мастером. Я найду форму, которая никак его не обидит. Больной и бессильный мастер - плохая реклама нашей идее, - увы, это жестокая правда, вечность возможна только после смерти.

В кабинет, осторожно постучав, вошел брат милосердия.

- Господа, - прошептал он, - его превосходительство уснул после укола. Изволите дождаться пробуждения?

- Сколько он будет спать? - спросил Рослов, и вопрос его сделал тишину ощутимой - так были резки его слова и столько было в них скрытого раздражения.

- Два часа, - ответил брат милосердия и вышел. 21

- Кто вас просил прийти к пани Микульской? - спросил Попов, предложив Яну Баху сесть. - Думаю, для вас будет лучше, если сразу откроете всю правду.

- Она сама вызвала, - ответил Бах. - Баретки хотела заказать.

- Ах, вот в чем дело... Когда вызвала?

- Вчера.

- Заказала?

- Да.

- Из какого материала? .

Бах не сразу понял вопрос, волновался.

- Я интересуюсь: из какого материала будете тачать баретки? - помог Попов.

- Белое шевро.

- Вы социалист?

- Я? Нет, что вы! Я ни к какой партии не принадлежу.

- Кожу трудно доставать?

- Что?

- Экий вы непонятливый! - улыбнулся Попов. - Я интересуюсь: трудно ли по нынешним временам получать хорошие кожи?

- Нет, меня времена не зацепили, у меня с кожевниками хорошие отношения, меня не обижают.

- Кто вас снабжает, какая мастерская? Бах вспомнил, что именно в мастерской Шабельского собирается по средам кружок, там он с Уншлихтом познакомился, там с Дзержинским схлестывался.

Попов поднажал, открыл в голосе угрозу:

- Что, запамятовали?

- Я ведь со многими мастерскими имею дело..,

- Имели, - поправил Попов. - Вы имели дело, сейчас вы со мною дело имеете. И до-олгошенько будете иметь, решись таить от меня название мастерской.

- Так я не таю... Кожевенное производство Шераньского, Готлиба и Городецкого...

- Ну вот видите, вспомнили... Расскажите-ка мне, пожалуйста, Бах, о вашем ремесле. С чего вы начинаете тачать сапоги?

- Начинаю с того, что ногу смотрю, господин начальник, фигуру, лицо, - я ж модельер, не просто тачаю, я делаю обувь на заказ.

- Только дамскую?

- Нет, мужскую тоже.

Попов встал из-за стола, вышел на середину кабинета, остановился перед Бахом:

- Мои сапоги хороший сапожник тачал?

- Прощелыга, - ответил Бах убежденно. - Разве при вашей комплекции возможно икры в бутылочки загонять?!

- Нельзя?

- Никак нельзя. Вы, простите, столбом глядитесь. Вам нужны мягкие голенища, но высокие, под колено.

- Ну что ж, принимайте заказ, - сказал Попов. - Давайте, давайте, смелее...

- У меня сантиметра с собою нет.

- Изъяли при обыске?

- Нет, не захватил, господин начальник.

- А на глаз?

- Ну что вы?! Сделаешь на глаз, а потом мозоли замучают!

- А фасон? В голове? Или рисуете?

- Обязательно рисую.

Попов отошел к столу, взял стопку бумаги и карандаш, протянул Баху:

- Извольте.

Бах легко набросал фасон. Мастер, он брал уроки рисования. Он изобразил Попова сидящим, поднимающимся со стула, стоящим, подвинул все это полковнику. Тот внимательно поглядел рисунки, вздохнул:

- Смотрите, Бах, какая досада у нас выходит... Жаль, право... Такой великолепный мастер, а туда же, в политику лезете...