- Александр Иванович, ты не прав, - сказал Рубинштейн. - Мы, русские, очень либеральны по отношению к тому, что едят другие, но только сырую рыбу, бога ради, не навязывай! Лучше уж консерватизм, чем склизлый карп во рту! Я, например, без черного хлеба, луковицы и стопки поутру, в воскресный день, право слово, не человек, будто на бирже мильен проиграл!

Гучков обнял пыжистого Рубинштейна за плечи:

- Митя, Митенька, дружочек нежный, объясни, отчего вы, пархатые, больше нас, мужепесов, черный хлеб с водкой любите?

- Да потому, что вкусно! Мы, Александр Иваныч, если присохли сердцем к чему-то - так уж навек! Малое к большому льнет!

Гучков попробовал новый аперитив, собственное изобретение, джин с пятигорской водой, глянул на Вольнаровского, улыбнулся:

- Это, Митя, - ты; мы за это тебя так любим, а вот Сигизмунд все одним глазом в Варшаву глядит, польскую выгоду в левый угол ставит.

- Было бы противоестественно, если б вы ставили в левый угол интересы Польши, не правда ли? Чего ж вы от меня требуете?

- Он требовать не умеет, - сказал Родзянко. - Александр Иванович, как истинный англофил, только выносит на всеобщее обозрение. Его волнует, дорогой Сигизмунд, судьба его вложений в лодзинские мануфактуры и моих - в сахаропромышленность Петроковской губернии: гляди, отложитесь от России, что мне тогда, к Мите в ножки падать? Помоги, мол, через своих кровососов ротшильдов вернуть капитал?

Вольнаровский пожал плечами:

- Наведите порядок в России - тогда и нам будет легче, У нас есть силы, которые смогут повернуть общество к идее вечного единения с Петербургом, один Дмовский с Тышкевичем чего стоят...

Николаев м а х н у л аперитив вместе с ягодкой, косточку обсосал, вытолкнул языком на стеклянный поднос:

- Ничего ваш Тышкевич с Дмовским не стоят, Сигизмунд, не обижайтесь за правду.

- Тышкевич - нет, пустое место, - согласился Рубинштейн, - а Дмовский человек с весом.

- Кто взвешивал? - спросил Николаев. - Банкирский дом Розенблюма и Гирша, Митенька? Твои взвешивают и гвалт поднимают, оттого что Дмовский с ними мацу хрустит!

- Розенблюм и Гирш на нас сориентированы, - заметил Родзянко, - они связаны с нашими интересами, Кирилл Прокофьевич.

- Это он шутит так, - пояснил Рубинштейн Сигизмунду. - А кто ж, Кирилл, по-вашему, в е с и т в Привислинском крае?

Николаев поморщился:

- Зачем пальцем в глаз тыкать? Почему "Привислинский край"? Ну хорошо, Сигизмунд наш друг, он поймет, он делом живет, а не национальными химерами, а мы в газетах поляков "Привислинским краем" дразним, вместо того чтобы "Царство Польское" с прописных букв употреблять... А весят там другие силы, и во главе их стоят...

- Пилсудский и Василевский? - вопрошающе подсказал Вольнаровский.

Гучков отрицательно покачал головой:

- Нет, Пилсудский шпионствовал против России, продавал микадо военные планы, этим брезгуют в порядочном обществе.

- Там Люксембург и Дзержинский - личности, - сказал Николаев.

- Какой Люксембург? - удивился Рубинштейн. - Максимилиан Эдуардович? Директор банка?

- Его сестра. Розалия Эдуардовна... А Дзержинского я деньгами на их газету ссужал - невероятного колорита человек, громадного обаяния...

Гучков посмотрел на часы.

- Друзья, минут через десять к нам приедет Василий Иванович Тимирязев, подождем, а? Или невмоготу? Супчик у нас легкий, тертая цветная капуста со спаржей. Подождем министра?

- Он, наверное, запоздает, - сказал Рубинштейн. - Витте проводит сегодня кабинет.

- Что-нибудь интересное? - спросил Родзянко.

- Защищать будет министра юстиции. Валят бедного Манухина, очень Дурново против него резок, обвиняет в бездеятельности, - ответил Рубинштейн. - Требует от Манухина жестких законов, а тот боится дать.

- Это тебе сообщает Мануйлов-Манусевич? - поинтересовался Гучков.

- Да.

- Скользкий он человек, - заметил Николаев. - И сразу взятку просит. Сначала в кабинет рука влазит, а уж потом этот самый Мануйлов-Манусевич появляется.

- Что скользкий - не велика беда. Главное - не очень знающий, - добавил Гучков. - Дурново - вторая скрипка. Главная пружина - Трепов. Он требует от юстиции крови, а Манухин не дурак, он дальше смотрит, Дурново перед собой выставляет: ты, мол, стреляй, а сам хочет жить по новому закону. Родзянко посмеялся:

- Благими намерениями дорога в ад вымощена, Александр Иванович, России до законности семь верст до небес и все лесом! Конечно, в наше трудное анархическое время уповать на министерство юстиции смешно и недальновидно. Сейчас главный удар на себя должен принять Дурново, крамолу надо искоренить решительно и жестоко, страх должен быть посеян крепкою рукою, а уж потом на ниве п а м я т и об этом можно дать простор юстиции, гласности и всему прочему, столь угодному нашим партнерам на Западе.

- Беззаконие необратимо, - заметил Николаев. - Я боюсь, Михал Владимирович, как бы эта палка снова по нашим шеям не прошлась. Приказные от полиции - люди увлекающиеся, получив неограниченную власть, снова захотят диктовать те условия, на которых нам следует вести дело с нашими рабочими, Гужон это верно унюхал.

- Это хорошо, что вы смотрите вперед, Кирилл Прокопьевич, - не согласился Родзянко, - но нельзя перепрыгивать через условия сегодняшнего дня. Пока революция полыхает в несчастной стране, пока помещики страшатся жить в имениях, а вам, заводчикам, приходится вступать в унизительные переговоры с рабочими делегациями, преждевременно думать о возможном рецидиве полицейского всевластия. Да и государь, я думаю, понял, что без поддержки нашей партии ему трудно будет править империей, все-таки не кто-нибудь, а мы держим в руках железные дороги и оружейные заводы.

...Тимирязев вошел в зал по-министерски, степенно, трижды расцеловался с Гучковым, обнялся с Николаевым, крепко пожал руки Родзянко, Рубинштейну и Вольнаровскому.

- Что значит министр, - вздохнул Родзянко. - С русскими - объятия, а с нами - рукопожатия, черт их знает, инородцев, у них свое на уме!

Тимирязев, видно, не ждал такого открытого удара, долго тянул аперитив, обмозговывая, к а к ответить. Дососав косточку греческой зеленой маслины, улыбнулся: