в колыбели Донбасса,

Где, как сказала премьер:

Шахтер — престижная мужская профессия,

Мой отец — философ и флибустьер,

Только такой и может вырастить принцессу.

Стащив у него полкорабля,

На бревне в подворотне,

Я затягиваюсь, и земля

Раскрывает свои горизонты.

Рядом со мною мой мальчик

Из параллельного класса —

Двоечник, джентльмен удачи,

Юн и особо опасен.

Зовут его Саша Пушкин, с глазами темными как антрацит,

Мы с ним в одних наушниках,

Наш crystal ship несется на риф!

В пьяной драке в какой-то пивнушке Сашка будет убит...

Не найдут виноватых.

Не будет Дантеса.

И мгновений чудных не будет.

Поплачет его принцесса и позабудет.

Луганка мун

Это было давным-давно Он меня пригласил в кино,

На последний сеанс, на последний ряд,

Я помню, губы мои горят,

Где-то рядом хрустит поп-корн,

Шон Коннери мчит на своем авто,

И целая жизнь вмещается в час,

И проносится мимо, потом сквозь нас.

Он как Джеймс Бонд

Меня берет в оборот,

Он как Джеймс Бонд

Меня целует рот в рот.

Я помню нашу фабрику грез,

Но double agent — double crossed...

Завтра все разлетится к чертовой матери,

Завтра его безголовее тело найдут в вентиляторе

Заброшенной шахты на берегу Луганки

И в ней отразится луна Касабланки.

За металл

Возле меткомбината находился пивбар

С поэтическим названием «За металл».

Какой-нибудь сталевар,

Уставший, голодный,

После свидания с домной

В своей преисподней

Опрокидывал там 100 грамм,

Потом еще и еще,

Теряя счет,

И горячий нектар,

Обжигая гортань

Делал его свободным,

Превращая в поэта...

Душа отслаивается от тела.

Что это — остановка сердца

или остановка мгновения?

Или и то и другое одновременно?

Он бродит между мирами

Он бродит между мирами

О чем-то спорит с ментами,

Требует от них доказательств существования Бога,

Цитирует Канта.

И ангелы в черных тогах

Хохочут над жалким комедиантом,

И только кровавая Мери

Роняет над ним слезинку.

Сержант-экзорцист говорит: «Delirium tremens»

И осеняет его дубинкой.

День, когда завяла сирень

(стих об Инге Т.)

Инга, ты помнишь день,

Когда завяла сирень?

Когда Кровавая Мери запуталась в сетке вен?

И как мы бредем через площадь Героев ВОВ

В твой дом, а может в любовь,

А может быть, — вон,

Вон из этой жизни, где правит постылый быт,

Пойдем туда, где нас не найдут,

ни родители, ни менты,

Где вечный май, и где не вянут цветы!

Бродский форевер

Здравствуй, мой Бродский!

Давай поебемся по-скотски.

Ты далеко, а я здесь в глуши Камбродской,

Это не ссылка, но все-таки захолустье.

Помню глаза твои полные страсти и грусти.

Ты заходи, и, быть может, печаль отпустит.

Кто я? Да я же твоя Трагедия,

Сестра твоя или Сестра Милосердия,

А может быть просто Ведьма я,

А значит, душа моя продана,

Проклята, Поэзией изуродована.

Я бы к тебе и сама, я не гордая,

Да только не знаю я адреса,

Рай, пустота, — кто признается...

Параллельные линии хоть где-то пересекаются?

Я постелю нам постель, или на пол брось меня,

Я не хочу на бумагу, хочу на простыни,

А, все одно, — в горизонтальной плоскости.

Стань моей осью Иосиф!

Начнись ниже пояса

И завершись где космос!

Мой родной город

Мой родной город,

В котором Ангелы-эмо бродят

Под трамадолом,

А клуб ночной

Зовется Армагеддоном.

Мой родной город,

В котором

Вместо Голгофы террикон

Из пустой породы,

А вместо икон биг-морды,

Мироточащие Луга-новой.

Мой родной город,

В котором

Ловцы человеков — порно-бароны,

Доллар — пропуск во все коридоры,

Где звезды ценят — лишь на погонах,

Быть поэтом здесь хуже, чем вором!

Да будь ты хоть стар, хоть молод,

Хоть суперстар или так,

попрыгунчик с поп-корном,

Ты узнаешь, что значит голод,

Будешь ртом хватать кислород, но

Не сможешь дышать свободно.

Потому что он наступает тебе на горло,

Твой родной город.

Мой родной город

Сидит на игле Газпрома

Пропитанный потом, кровью,

Нефтью и спермой,

Мой родной город,

Забытый богом,

Вскормленный смертью,

Мне снилось, скоро Тебя накроет,

Не так как Содом с Гоморой,

А по-другому,

Атомным грибом, как мухомором

Огромным.

И станешь ты дикою, степь.

Но пока твои небоскребы,

Как души, тянутся к свету.

Мой родной город,

Скажи, почему ты мне дорог?

Просто другого такого нету.

Маме

Наваливается усталость,

Казалось, осталась малость,

Чтоб сердце мучительно сжалось

В железном спазме,

И звонишь маме

И говоришь: «Я ламер,

Лох...

Я не понимаю,

За что мой бог

Не слышит молитв,

Кивает нимбом,

Молчит, глядит —

Мол, иди, но помни,

что пути мои неисповедимы.

А мы внизу, мама, будто мимы.

И где оседают слова, на каком из фильтров —

На жестком диске, на нежной лире,

В бутылке спирта?»

А мама в ответ: «Я же говорила,

Мы будто рыбы,

И то могли бы и се могли бы...,

Но проглатываем наживку

И радуемся, что живы».

Я соглашаюсь, и ко мне возвращается сила.

БдыЩь-мен

прими участие в геройских приключениях

Оставив свои поэтические привычки

Красиво слагать, говоря по-птичьи,

Я выбираю косноязычье,

Когда горло будто распахнуто бритвой,

Когда нет ничего, кроме пульса и ритма,

Дыханья и рифмы,

И наступает время

Для настоящей поэмы,

И пусть ее разберут на мемы

Друзья и олигофренды,

Критики пусть перетрут в комментах,

Читатель, насладись красотой момента,

Когда каждое слово, теоретически может стать последним,

Все мы ходим под Богом и брендом,

А я остаюсь поэтом,

Поэтому спешу рассказать о главном,

С прицелом дальним,

Чтобы глаголом, будто напалмом

Сердца обжигать, как в горне,

И чтобы они взрывались, как зерна Попкорна.

С чего начать мне свою историю?

С поисков Супер-героя,

Который летит над городом,

А в перспективе и над страною,

И помогает обиженным,

Как часто их видим мы,

Но почему-то проходим мимо.

Как мне назвать его? БдыЩь-мен!

Немного смешное имя,

Но он же герой луганский,

А не заморский-американский,

Рожденный Каламбией Пикчерс

И пошлым глянцем.

А еще он стреляет пальцем: БдыЩь!