— Мистер Беннетт, — обратился он к Дейву, — позвольте представить вам Сью Менкен.

— Очень приятно познакомиться, — дружески поздоровался Дейв, пожимая ей руку.

— Вы извините, но мне нужно вернуться в зал, сейчас вызовут другого моего клиента, — вмешался Сэм. — Наведайтесь ко мне денька через два, хорошо? — взглянул он на Бена. — Я должен достать стенограмму допроса, а потом мы кое о чем потолкуем.

— Хорошо, — согласился Бен. — Спасибо.

Сэм попрощался и отправился в зал. За ним последовал Дейв Беннетт, бросив на ходу:

— Пока. Увидимся позднее.

— Что имел в виду Сэм? — спросила Сью. — Ведь ты сказал правду.

— Эта правда не очень понравилась комиссии, — улыбнулся Бен и перевел разговор на другую тему: — Как тебе удалось уйти с работы?

— Заболела, — с серьезным видом ответила девушка.

— Да?

— Но теперь я уже выздоровела и отправляюсь отрабатывать свое дневное жалованье.

— Опять, я вижу, надуваешь хозяина?

— Если хочешь, можем поужинать вместе.

— Хочу.

— Что-то я не очень уверена в этом, мистер Блау, — недоверчиво отозвалась Сью.

— Тогда не хочу, — огрызнулся Бен. — Ну что ты ко мне придираешься?

— Придираюсь? Что за выражение?

— Научился у Фрэнсиса Лэнга.

— Надеюсь, ты больше ничему не научился у него, — заметила Сью и, видя, что Бен собирается возразить, добавила — Я позвоню-тебе позднее в редакцию, или ты сам заходи за мной в магазин.

— Хорошо. — Бен хотел поцеловать Сью, но она слегка отстранилась. Это очень удивило его. Посмотрев ему в глаза, девушка сказала:

— Я теперь буду изображать недотрогу.

— Это как же?

— Недавно я видела кинофильм, в котором говорят, что такая тактика дает наилучшие результаты.

— Я провожу тебя до автобуса, — предложил Бен.

— Не надо. Я хочу еще зайти куда-нибудь закусить… — ее глаза чуть расширились, — одна.

— Хорошо, мисс Гарбо. — Он повернулся на каблуках и вышел из здания суда. Поведение Сью задело и озадачило Бена, но он решил не думать об этом до их встречи вечером. «У меня достаточно времени, чтобы поразмыслить, а кроме того, разве я не сказал себе… Нет, лучше подумать о том, с чего начать статью, — размышлял Бен, садясь в автобус. — Надо писать конкретно, просто, избегая напыщенности. Не такая уж ты важная фигура, если даже тебя обвинят в оскорблении конгресса и отдадут под суд».

Он рассеянно посмотрел в окно автобуса.

«Как грязно в Нью-Йорке! Какой замусоренный город — и как я люблю его! Отец тоже любил Нью-Йорк и часто повторял, что ни за что не согласился бы жить в другом городе, даже если бы ему подарили его».

Наверное, в тысячный раз Бен почувствовал сожаление, что так и не смог найти с отцом общий язык. Какие странные отношения сложились у них в свое время! Еще с детства Бен очень любил отца, любил так, что даже сейчас при одной мысли о нем испытывал почти физическую боль. И вместе с тем он ненавидел почти все, во что верил его отец! Ну как это можно объяснить?!

А чем объяснить тот факт, что Лео, брат Бена, почти во всем слепо соглашался с отцом и следовал в жизни его указаниям? «Я хочу, чтоб один из моих сыновей стал бизнесменом, а другой адвокатом», — говорил Даниэль Блау. Лео, который был старше Бена на девять лет, еще не окончив университета, избрал адвокатскую карьеру. Но Бена начинало тошнить от одного слова «бизнес».

Отец пытался заинтересовать мальчика его будущей профессией. Он как-то взял его на свою фабричонку в Хобокене, в штате Нью-Джерси, и Бен смотрел, как рабочие делают картонные коробки. Он припомнил, что тогда стояло знойное лето. Изнывая от духоты, обливаясь потом, люди работали в одних нижних рубашках. Они без конца механически повторяли одни и те же движения, как и машины, на которых они работали. (Много лет спустя в Барселоне, увидев фильм «Новые времена», Бен впервые оценил гениальность Чаплина.)

У рабочих были болезненные, опухшие от недоедания лица. Окна старой, грязной фабрики никогда не мылись, пол был весь в щелях. А Бен возвращался с отцом в комфортабельной туристской машине в богато обставленную квартиру на Риверсайд-Драйв, где их ждала обильная пища, чистая одежда и легкая жизнь.

«Ты должен знать цену доллара», — любил поучать Даниэль Блау. Но Бен знал, что для отца деньги имели одну цену, когда нужно было платить за учебу сына — тут он не останавливался перед любыми расходами, и совсем другую, когда речь заходила о людях, которые, работая на него, сделали возможным и квартиру на Риверсайд-Драйв, и долгие летние отпуска, проводимые на Эдайрондэксе, и туристскую машину, и вообще беззаботную жизнь.

Старик Блау спекулировал на бирже. Он покупал акции (Бен все никак не мог понять, что это за клочки бумаги), дарил матери драгоценности и однажды принес колье за пять тысяч долларов. Спрятав его в коробку с конфетами, он сказал: «Сарра, я купил сегодня новый сорт конфет, попробуй» — и отошел в сторону, широко улыбаясь, пока мать открывала коробку. В течение всей своей жизни отец каждую субботу приносил домой конфеты или букет цветов.

Выйдя из автобуса на 12-й улице, Бен пошел дальше пешком. Он вспомнил, что это колье отец купил как раз в тот год, когда Бен плавал на «Маккиспорт» и проводил дома всего лишь несколько дней в месяц. Он смотрел, как сверкали драгоценности среди дешевых шоколадных конфет и думал о пароходе, с которого только что сошел, о полчищах тараканов, гнездившихся в камбузах, куда он заходил за бутербродом, отправляясь на ночную вахту.

Однажды поздно ночью Бен сквозь сон услышал выстрел. Это было год спустя, когда он уже бросил матросскую службу и поступил в редакцию газеты «Уорлд». Сомнений быть не могло: стреляли из револьвера. Бен вскочил, включил ночник и на пороге своей комнаты увидел мать в ночной рубашке. Она стояла, бледная как полотно, протянув к нему крепко стиснутые руки.

— Бен, — едва слышно проговорила она, — пойди посмотри. Я боюсь.

— Где? — спросил он, неловко поднимаясь с кровати.

— Кажется, в кухне, — ответила мать и бессильно опустилась в кресло.

Бен побежал по коридору, толкнул вращающуюся дверь и остановился на пороге кухни… Кухонные часы показывали четверть третьего, горело электричество, на столе стоял стакан молока, лежал клочок бумаги и позолоченная авторучка отца.

А на полу, у забрызганных кровью плиты и холодильника, с огромной зияющей раной во лбу лежал отец. Дрожащей рукой Бен схватил клочок бумаги.

«Я неудачник, — писал отец. — Если можете, простите. Помолитесь за меня. Папа».

Бен выпустил из рук записку, оглянулся и, увидев в коридоре мать, подбежал к ней.

— Не входи, мама, — сказал он, отвел ее в спальню и усадил на край постели, которую она двадцать девять лет делила с мужем. Она не плакала, только молча ломала руки. Ее лицо страдальчески исказилось.

Бен схватил трубку телефона, висевшего на стене, назвал номер и, когда ему ответил сонный голос, тихо сказал:

— Лео? Говорит Бен. Приезжай…

«Ну, а что, если бы отец был жив? — думал Бен, нажимая кнопку подъемника в здании „Дейли уоркер“ и ожидая, пока спустится старый лифт. — Во время депрессии он потерял бы свою маленькую фабрику, был бы вынужден уволить рабочих, переехать с Риверсайд-Драйв, продать автомобиль, обстановку и дорогие костюмы.

Что, если бы вместе с миллионами других ему пришлось бороться с трудностями, порожденными тем „безликим“ кризисом, вину за который газеты возлагали решительно на все — от неумолимого закона спроса и предложения до пятен на солнце? Если бы вокруг себя он видел других хороших людей, жаждущих работы и не находящих ее?

Что, если бы он собственными глазами увидел и понял умом и сердцем то, что увидел, услышал и перечувствовал в 1929 и 1930 годах я, когда в качестве репортера „Уорлд“ присутствовал на демонстрациях безработных, бывал на пунктах помощи безработным, в хлебных очередях, в домах для безработных, писал в газету о самоубийствах и убийствах, совершенных доведенными до отчаяния людьми? Что, если бы ему пришлось тщетно обивать пороги бирж труда в 1931 и 1932 годах (как пришлось мне), разговаривать с людьми и слушать, что они говорили в тридцать третьем, тридцать четвертом и тридцать пятом годах? Что тогда?