— Мне нужно подумать, что делать, — сказала она.

Сара выехала на шоссе и повела машину на запад. Съехала с отключенным мотором с холма, мимо старой свалки и ветром пронеслась по мосту. Шоссе в свете фонарей убегало вдаль ровной ниткой.

— Если ему хочется жить таким образом, пусть живет. Я из-за этого волосы на себе рвать не намерена.

— А по-моему, тут есть от чего прийти в бешенство, — сказала Сара.

— Не хочу, чтобы он знал о моих переживаниях.

Сара опустила руку и выключила фары. Не меняя ни на миллиметр положения руля, она мчалась точно вперед. Обычно она, от беды подальше, долго так руль не держала, но иногда ей хотелось, чтобы стряслось что-нибудь худое. Пусть хоть сейчас, когда она несется сквозь тьму, жизнь как-нибудь переменится.

— Ты что вытворяешь, черт побери! — заорала Лаура. — Включи фары! Включи немедленно!

Луч света выхватил мрачную картину — навстречу им летел тротуар. Пять миль они проехали молча, дорога была пуста.

— Сидеть и оплакивать свою несчастную судьбу я тоже не намерена, — наконец сказала Лаура.

Сара свернула налево на гравийную дорогу к Баптистской церкви в поселке Харрикейн. Дорогу покрывал свежий снежок без следов шин. Впереди слева стоял фермерский дом. Сара остановила машину и выключила фары. Они сидели в темноте и смотрели на фермерский дом, где они когда-то жили. Она вспомнила посвист ветра. Ребенком она верила, что ветер — это дыхание Бога.

— Это с ним не впервые, — сказала Лаура. — Уже всякое бывало.

— Что же ты мне раньше не говорила? — спросила Сара.

— О таких вещах не говорят, — сказала Лаура. — Помнишь, у меня был синяк под глазом во время нашего медового месяца?

— Да уж ясно было, что это не след от маски для подводного плавания.

— Он сказал, что я заслужила, потому что сама его довела.

— Ты этого не заслужила.

— Я его вовсе не доводила, — сказала Лаура.

На веранде фермерского дома зажегся свет. На расстоянии стало видно, как неторопливо опускаются снежинки.

— Примерно месяц назад я подъехала к дому, где снимает квартиру его брат. В этот вечер они собирались играть в покер. Я думала, что мое появление будет приятной неожиданностью для Мэтью.

Сара смотрела на отражение Лауриного лица в лобовом стекле.

— У подъезда стоял Мэтью в новой куртке с меховым капюшоном и эта девка. Он ее обнимал. Меня он никогда не обнимает, — сказала Лаура.

— Ну уж, — сказала Сара.

— Я не сомневаюсь, что она — хороший человек, — быстро сказала Лаура, — но, наверное, она сама не понимает, что делает.

Сара закрыла глаза. Она отключилась от окружающего.

— А я сидела в машине и молила Бога, чтобы они меня не заметили. Я бы умерла на месте, если бы они меня увидели, — сказала Лаура.

На ферме погасили свет. В машине можно было разглядеть только подсвеченную шкалу радиоприемника.

Помолчав, Лаура сказала:

— О ком-то я мечтала в юности, сама не знаю о ком… Но только не о Мэтью.

— И я мечтаю о каком-то мужчине и сама не знаю толком о каком.

Давным-давно в номере мотеля в Гетлинберге ей хотелось быть на месте женщины, смеявшейся за стеной. Мужчина, бывший с той женщиной, перестал бормотать что-то неразборчивое и тут же заскрипели пружины кровати. Сара напряженно прислушивалась. Ей было тогда пятнадцать лет. Это было во время школьных каникул, они путешествовали всей семьей. Сара неотвязно мечтала о хорошем парне. Он был ей нужен для полноты счастья.

— Что ты думаешь о Мэтью? — спросила Лаура.

— Зубы у него лошадиные.

— Вот так — я все узнаю от людей слишком поздно, — сказала Лаура.

— Ты тогда и слышать не желала, что я о нем думаю. — Сара поглядела в темноту за стеклами. — Ты мечтала только как бы поскорее выскочить замуж.

— Он сказал, что ты умнее меня, — сказала Лаура. — Может быть, ты еще и красивее?

— Вот уж никогда не считала, что я красивее тебя, — сказала Сара.

Тьма, казалось, сомкнулась вокруг них.

— Я всего-навсего хотела быть счастливой, — сказала Лаура. Она не плакала. — Я думала — все образуется.

Сара включила мотор и зажгла фары. Взглянула на указатель бензина, въехала в проезд к фермерскому дому, развернулась. Снегопад кончился…

Вдвоем они донесли кадку с каучуконосом до фургона Мэтью. А потом вернулись за фортепьянным табуретом. Кожаное кресло и курительную стойку они оставили, и его книги тоже.

— А с пианино что будем делать? — спросила Сара.

— Надо будет вызвать грузчиков для пианино и тахты, — сказала Лаура. — Пока Мэтью не загонит быстренько то и другое.

— Почему ты отца не позвала помочь? Нам понадобится помощь.

— Отца я звать не хочу.

— Ну и правильно, — сказала Сара. — Некоторые вещи надо делать самим.

Она вынесла во двор фортепьянный табурет, подняла и задвинула его в кузов фургона. Двор был белесый от изморози. Мэтью улетел в Чикаго. Он всем рассказал, что его мать с инсультом попала в больницу. На самом деле его мамаша где-то лечилась от запоя.

— А как насчет летней мебели? — спросила Сара.

— Ее подарили нам его родители, так что он может забрать эту мебель себе. Давай поторапливаться — я хочу до его возвращения вывезти все мое барахло.

Мэтью предупредил, что уезжает на три дня. Они вынесли из дома кухонный стол и стулья. Когда они упаковывали ящик с кухонной утварью, к дому подъехала машина и остановилась с невыключенным мотором. Сара посмотрела в окно. Из такси вылезал Мэтью. Он расплатился с шофером. Когда такси уехало, он остановился у крыльца в своей лыжной куртке и солнечных очках. Посмотрел на мебель в фургоне, на вещи на земле.

— Что ему понадобилось дома? — сказала Сара.

— Оставь телевизор! — завопил Мэтью. — Я его купил еще до свадьбы! — Лаура вышла из задней двери.

— Ты собирался подарить его армии спасения. Я заплатила за его ремонт, — сказала она.

— Это мой чемодан, — сказал Мэтью. Он подошел и выкинул на землю белье из чемодана. — Можешь забрать свое барахло, но моим фургоном пользоваться не смей.

Он обошел фургон и начал сбрасывать с него веши. Он сбросил лампу на землю, но она не сломалась, выкинул на асфальт каучуконос в кадке — комья земли разлетелись в стороны. Лаура молчала, покуда из большой коробки он не вытряхнул ее туфли.

— Будь ты проклят! — сказала она. Туфли разных цветов и фасонов валялись на снегу. — И вообще, как ты тут оказался?

— А мне одна птичка нащебетала, что тут происходит, — сказал Мэтью. Он тяжело дышал.

Вышвырнув все из фургона на землю, он сел за руль и задом выехал на улицу. Покрышки завизжали, когда он дал газ и скрылся.

— Ему только еще осталось нассать на тебя, — сказала Сара. — Ведет себя, как мальчишка.

— Да он всегда себя так ведет, — сказала Лаура. Она сидела во дворе на кухонном стуле.

— Что ты теперь намерена делать? — спросила Сара.

— Позову папу.

— Лаура, неужели ты не чувствуешь себя оплеванной?

— Я не желаю чувствовать себя оскорбленной. Я просто не перенесла бы такого отвратительного ощущения.

— Тогда хоть разозлись.

— Злиться — значит унижаться. Зачем это мне?

— Ну, если ты даже не разозлилась, значит ты вообще бесчувственная.

Двадцать восемь

— У Стокманов — комплекс превосходства, — сказал Ллойд.

Сара открыла холодильник, заглянула внутрь.

— Нет у нас такого комплекса, — сказала Айрин. — У нас есть семейная гордость.

Она помешала что-то в кастрюле и снова прикрыла ее крышкой. Лаура, стоя рядом с мойкой, резала ломтиками яблоко.

— Я полагаю, что гордость делает их холодными, — сказал Ллойд.

— Ты так думаешь, потому что вырос в очень эмоциональной семье, — сказала Айрин.

Семейная легенда гласила, что у Стокманов не разрешалось громко смеяться или повышать голос. Сара помнила, как дедушка Стокман в воскресенье расчесывал бабушке волосы. Это было незадолго до ее смерти. Рашель Стокман уже лишилась речи. Она сидела за обеденным столом, на окнах висели пыльные портьеры, подоконники были голые, без цветов. Волосы у бабушки спутались, она плакала.