И вот оно уже названо дважды, имя, которое я ухитрился не называть на стольких страницах своей исповеди, хоть Калайда был со мною неотступно, в мыслях моих, в болях и муках моих, когда ездил во Мрин и Пакуль, и теперь, когда пишу об этом. Однако назвать Калайду — назвать и вину мою перед ним, она еще, возможно, не осознана как следует, еще существует на периферии моего сознания, я еще защищаюсь, но она уже стучит все громче в моем сердце. Я чувствую себя птенцом, взлетевшим в небо с человеческой ладони и так скоро забывшим ту руку, которая подарила ему эту синь, этот безграничный простор. Я взлетел с руки Калайды. Безногого Калайды. Чудака Калайды. Пакульского книгоноши Калайды. Я не отказываюсь и теперь, когда табу с имени снято, когда Калайда пришел в мои писания (да и всегда, даже в годы, когда я изо всех сил старался его забыть, он был во мне). Я вспоминаю день, когда начался Ярослав Петруня, писатель, известный, талантливый, и т. д. и т. п. Солнечным майским днем. Майским — потому что я играл с майскими жуками — хрущами — на лавочке у Артемова подворья, я отлично помню. И вот за крайней хатой заскрипела коляска Калайды, а скрипела она громко, мы издали слышали ее. Дядько Калайда подкатил к лавочке и остановился. Не помню уже, как он пристраивал в коляске фанерный чемодан, выкрашенный в зеленый цвет, с висячим замочком. И саму коляску толком не помню, на высоких велосипедных колесах, с ручными рычагами. Не представляю, как хватало у него сил дергать эти рычаги двадцать верст от Мрина и обратно, до Пакуля, когда он стал сельским книгоношей, да еще по нашим полесским дорогам. Но помню, будто все это вчера было, как Калайда отпер зеленый фанерный чемодан, полный книг. Новеньких, сладко и влекуще пахнущих краской. С картинками и без картинок. Тоненьких и толстых, которые, как мне тогда казалось, будешь читать годами. Я еще никогда не видел столько книг. Сельской библиотеки не было, она откроется года через два, когда я уже буду в четвертом классе. Один учебник на десяток учеников. Писать учились мелом на дощечках. Керосиновая лампа — у Покрышня, у председателя колхоза, и у Калайды, он получал пенсию от военкомата. Радио — только у Покрышня, на все село. И вдруг — полный чемодан книг!

— Дак моя свинья, когда я в голос читаю, никогда в шкоду не пойдет, дядько, очень любит слухать, — зазвенел голосок малого Петруни. — Паць-паць-паць, иди почитаем!

Свинья качнулась и поплыла к скирде. Над стерней светился розовый пятачок: «Рох? Рох?»

— Это она спрашивает, якую книгу будем читать. Про метеоры сегодня почитаем, Рохля. Она больше всего про звезды любит слухать.

— Конечно, и твоя Рохля хоть разок в небо да глянет, когда твой отец будет ее смалить… — хохотнул Покрышень.

— Не-е, дядько, она у меня и теперь астроном. Ляжет в лужу на спину и у небо глядит, не сгонишь. Рохля, это какое созвездие? — мальчик нагнулся, развернул перед свиньей книгу.

«Рох-рох-рох», — заквохтала свинья.

— Правильно, правильно, молодец, Рохля… созвездие Козерог. Не все еще буквы она у меня сказать может. Иди, Рохля, пасись, скоро домой, ставлю тебе сегодня пятерку.

Свинья развернулась, как разворачивается корабль на воде, задрала перископ хвостика и двинула назад, в лощину.

— Ну ты, конешно, циркач, — смеялся Покрышень. — Тебя с твоей свиньею надо в городе за деньги показувать. Тогда бы отец твой по налогам должником не был. Ну насмешил! Свинья — гастроном!

— Астроном, дядько, гастроном — это в городе, где хлеб и колбасу продают, магазин такой, гастроном называется.

— Знаю и без тебя, что такое гастроном, тоже мне, шмендрик ученый нашелся. Под носом утри, тогда берись Покрышня учить.

— Да я разве что, дядько? — зачастил мальчишка. — Я ж и говорю, что вы все знаете и все можете, если захочете, и даже галактику Андромеды в свой бинокль разглядеть.

— А на кой мне твоя Галактика сдалась? Есть мне на кого в биноклю свою смотреть. Я за три километра в биноклю засеку, что твоя свинья — в потраве или ты сам — в горохе колхозном.

— Галактика Андромеды — тамочки миллиарды звезд и планет, а лететь к ней миллионы лет со скоростью света.

— Ну ты, конешно, брехун добрый, как и твой Калайда. Хто ж ето от зорь дорогу мерял? Може, ты?

— Ученые меряли, и в книге вот тут написано…

— Дай-ка сюда твою книгу. Может, ты не то читаешь, что нужно… — Покрышень взял из рук мальчика «Занимательную астрономию», долго вертел ее в руках, затем раскрыл на заложенной соломинкой странице. — Ну, где тут твоя брехня? Да-ле-ко за гра-ни-цей… — читал по складам, как первоклассник.

— Границами, — поправил свинопас, заглядывая в книгу через локоть Покрышня.

— Гра-ни-ца-ми на-шей ха-лах-ти-ки…

— Галактики, а не халахтики, дядько.

— В бес-край-них простор-рах…

— Просторах, дядько.

— Все-ле-нной дви-га-ет-ся бес-чис-ло-вое…

— Бесчисленное…

— Мыно-же-ство по-хо-жих зивезь-ных.

— Да не зивезьных, а звездных!

— Сис-тем они на-зы-ва-юца халах-тика-ми…

— Галактиками!

— Бли-жай-шую к нам зы-везд-ную сис-те-му видно у саз-вез-дии…

— Созвездии.

— Ан-дро́-мады.

— Андромеды!

— На запад от ее звез-ды У…

— Надо читать Вэ, дядько. Это латинская буква так пишется!

От скирды мне видно, как багровеет, набухает кровью лицо Покрышня. И я знаю, что сейчас произойдет. И мне стыдно за себя, въедливого. И стыдно за Покрышня. Я отступаю еще дальше, за скирду. Правая рука объездчика дернулась, и кнут стеганул малого Петруню по ногам. Книжка полетела низко над полем, словно аист, летела долго и упала в стерню. Мальчишка, прихрамывая, запрыгал вдогонку за книгой. А Покрышень матерился вслед:

— А мать твою, учитель! Я таких учителей дюжину под ноготь, как вшей! Латинского ему захотелось! А хлеб чей ешь, падло?! Сегодня по-латинскому, а завтра по-чейному захочешь?! Я тебе устрою!

А может, и правильно я сделаю, что выиграю у Покрышня в шахматы?

Объездчик закурил. Курил он в те годы только «Казбек». Когда приезжал в хорошем настроении, отдавал мне пустые коробки с серебряной фольгой. Я делал из нее закладки для книг. И серебряные кораблики. Коробки еще долго хранили запах дорогого табака. Городом пахли. Другой жизнью пахли. Мальчик гладил ушибленную ногу. В глазах его стояли слезы. Покрышень влез в седло. На лошади он выглядел внушительно. Как я — за рулем антрацитовой «Волги».

— Вы, дядько, не сердитесь, я ж не хотел… — зазвенел над полем смущенный голосок свинопаса. — А по-латинскому я немножко букв знаю, совсем мало…

Покрышень молча курил.

— И те, што знаешь, забудь, чужое нам ни к чему, еще неизвестно, какая у тех латыней политика на данном этапе… — сказал после долгой паузы.

— А про вас, дядько, я в книжке напишу, как стану писателем.

— А што же ты такого про меня напишешь?

— Напишу, как вы на коне ездите, ровно самый наивысший генерал и начальник.

— Пиши, писатель. Только дашь мне почитать сперва, что там намарлякаешь. Не то я так тебе пропишу, ежели наврешь про меня, как про тех русалок…

И поехал, высоко подскакивая в седле, будто танцевал вприсядку. Все дальше и дальше, пока не растаял в вечерней мгле.

Теперь я уже сам хотел, чтобы на полевой дороге появился Калайда, и он появился, как появлялся, возвращаясь из дальних сел, когда я пас свою Рохлю. К тому времени кооперация уже выделила ему подводу, организовав первый в районе книжный магазин на колесах. Конь был старый, как и хозяин, ласковый, смирный белый мерин, это я помнил, а повозка — военная, широкая, на задке — дощатый ларь для книг и навес. Сначала я увидел розового в свете заката коня, а потом из-за пригорка выплыла дощатая будка, и сам Калайда на передке с выставленными вперед протезами. Костыли, как всегда, лежали сбоку, под рукой. Дымила самокрутка, как полевая кухня, он курил нещадно, свертывая желтыми от никотина пальцами толстенные цигарки не из тонкой папиросной бумаги, которая продавалась тогда, а из газеты, крошки самосада желтели в его роскошной седой бороде.