— Квартира семнадцать. Да ты не заедешь, Ярослав, наперед знаю. Но душа твоя на донышке где-то ноет, значит, жива еще твоя душа, запас нравственного здоровья не иссяк… Я это заприметил, когда ты на сцене стоял. Лицо твое как изменчивая личина, маска, а глаза — страшные были у тебя глаза, Ярослав. Понимающие цену устроенного тобой же спектакля. Потому я пришел, потому и затеял этот разговор. Пусть, думаю, позлится на деда, может, именно эта капля переполнит чашу, которую в себе носишь и боишься расплескать. Люблю тебя, Ярослав, по-отцовски. Сынов у меня не было, только дочь, и та уже взрослая давно, внучки, правда, тешат. Потому, наверное, и верю в победу добра в тебе, что люблю. Ну, беги, беги, извини, что пристал со своей провинциальной болтовней…

— Завтра заеду за вами, с утра, поедем ко мне в Пакуль, хотите?! — прокричал уже издали… Маргарита. Маргарита. Маргарита. Ждет. Награда судьбы. За все, за все.

Ожидая, пока проплывет мимо троллейбус, остановился на краю бульвара, поднял голову — и вспомнил. Словно вчера ему было — сколько же ему было? лет двадцать? — только вчера начал работать во Мрине. Был «свежей головой», вышел из типографии где-то около двенадцати ночи.

Мартовский ледок похрустывал под каблуками. Небо в перистых легких облачках. А в темно-синих окошках — крупные, яркие звезды, подвешенные на невидимых нитях. Искрились, будто капли росы на траве ранним утром. А ниже звезд, ниже облаков — красные огни телебашни. Долго стоял посреди бульвара, задрав голову, топольки тогда еще были юные, не закрывали неба. Трепетное — душа трепетала! — предчувствие весны, счастья и прекрасного будущего, которое ждет его. Не о квартире в Киеве, не о машине и даче тогда мечталось, ничего такого еще и в уме-то не было. Он мечтал написать такие книги, которых никто не написал и не напишет, кроме него, Ярослава Петруни. Книги, которые перекинут духовные мосты от его поколения к поколениям будущим.

Сегодня небо над головой было почти осенним, в кошмах низких туч, и ни единая звездочка не пробивалась через тяжелую завесу. Ветер с печальным шорохом катил по бульвару сухую тополиную листву. А главное — душа больше не трепетала в предчувствии будущего. Все, что должно было сбыться, сбылось. У него нет претензий к судьбе. Судьба была слишком щедрой к нему. Все остальное зависело только от него. Если что-то не сбывалось — значит, он сам не захотел этого. Впереди — лишь количественное накопление. Ну еще десять, двадцать книг настрочит, он теперь печатает как из пулемета. И финал: Байково кладбище. Может, оценят хотя бы за количество исписанной бумаги и похорошеет неподалеку от почетной центральной аллеи. Да и Ксеня дремать не станет, обобьет пороги не одного ответственного учреждения. Если переживет его. А она переживет. Закопают над костями какого-нибудь тайного советника, получившего за выслугу лет Анну на шею и уверенного, что ходить ему с этим орденом по тенистым аллеям рая, как по Крещатику, а навстречу все те же — начальники и подчиненные. И всё. Полное забвение. На следующий же день после похорон, после некролога. Разве что Ксеня вы́ходит юбилейный томик, бо́льшая половина тиража которого пойдет на макулатуру. И никому-то его словесная пена не будет нужна. Вторая смерть, теперь уже настоящая, писателя Ярослава Петруни. Придут новые поколения, новая жизнь, но ему, Ярославу Петруне, в ней не достанется места. Будут другие, кто не менял слова на медяки, кто плечом к плечу с народом честно строил новый мир, кто отстаивал идеалы, а не себя, кто писал не чернилами, а кровью, сердцем, жизнью своей писал, кто…

Троллейбус проплыл в ночь, и Ярослав метнулся через дорогу. Шофер такси нажал на тормоза, проехал юзом, ругнулся вслед Петруне. Его ждет Маргарита. Маргарита. Маргарита.

Единственное, ради чего еще стоит жить.

По лестнице бежал. Через две ступеньки. Маргарита. Маргарита. Маргарита… На втором этаже уже погасили свет. В холле, за занавеской, спали, кто-то высвистывал носом, ну точно иволга на даче. Сердце выскакивало из груди, когда переступал порог номера, залитого ярким светом, — были включены все люстры и бра на стенах и даже лампочка в прихожей. Что, если она не дождалась и ушла? Катастрофа. Конец света. Дым плавал в гостиной вокруг люстры белесым облаком. А Маргариты не было. Ярослав привалился к косяку двери. Ноги стали тяжелыми, неподъемными, будто в валенках, набрякших водой. В этом люксовом номере, в клетке-люкс — один. Скорпион в огненном кольце — запомнилось с уроков зоологии. Он сам разложил вокруг себя хворост и поджег. Акт самосожжения. Во имя того, кто родится на духовном пепелище. Если родится. Но он — не хочет. Он — боится. Состояние, когда чувствуешь себя падающим самолетом, разваливающимся в воздухе. Потащился через гостиную, стукнулся коленом о журнальный столик, перевернул пепельницу с окурками. Наконец — дверь в спальню, завешенная портьерой. Дернул: Маргарита в платье и туфельках лежала на кровати. Конечно, куда ей деться. От него. От Ярослава Петруни. От писателя Петруни. Опустился на колени перед кроватью, взял ее руку в свои, поцеловал:

— Прости, принесла нелегкая старого знакомого, пришлось провожать.

— Я боялась, что заглянет дежурная. И выйти боялась, все время кто-то ходил по коридору. А теперь меня не пустят в общежитие, комендантша уже закрыла, у нас — до двенадцати.

— Боже, что ты говоришь! Я так ждал этой ночи! Пусть она будет наша!

— Только вы меня не трогайте, хорошо? Ложитесь в гостиной. Поговорим немного и заснем. Когда рассветет, я уйду и будить вас не стану.

— Не хочу этого слышать, не хочу! Ты еще молода, ты не понимаешь, как в жизни мало подобных минут. Может быть, я ждал такой вот ночи все свои сорок лет. Если бы не ты, я не приехал бы на премьеру. — Он захлебывался, сыпал словами, как горохом, он почти верил в то, что говорил, целовал ей руки, грел дыханием ее тело через ткань платья. — Нужно прожить столько, как я, чтобы понять: ничто не имеет цены, кроме…

— …секса, — Маргарита засмеялась, будто стеклянные шарики рассыпала, холодно.

— Кроме любви! Не смейся над самыми святыми человеческими ценностями, жизнь мстит. Кроме единения душ на самой высокой орбите чувств!

— Уберите же, прошу вас, руку с моего бедра! И не жуйте мне мочку уха. Неужто наши души, Ярослав Дмитриевич, не могут соединяться как-то иначе? Или только старым способом?..

Он резко поднялся с колен, отошел к окну, закурил, нервно чиркнув зажигалкой, голос глухой, обиженный:

— Вы невозможны. Но ваш холодный скепсис… не погасит моей любви.

Прижался лбом к оконному стеклу, зажмурил глаза: почему жизнь так беспощадна к нему?

— Ой, не могу! Разве я — актриса?! Да я по сравнению с вами, Ярослав Дмитриевич, — посредственность. Играете вы точно в стиле режиссера, который поставил вашу пьесу, но играете почти безукоризненно. Я уже вам говорила, что не люблю играть в жизни. Особенно если мне навязывают сценарий. А вы мне навязываете его с первой нашей встречи. Я называю это лирическим сексом. В провинциальном стиле. Спектакль давно закончился, а вы все еще сыплете красивыми словами. Я с первой нашей встречи поняла, что любить вы, к сожалению, давно разучились. А переспать с девятнадцатилетней женщиной — кому не охота? Я вовсе не пуританка, вполне современная…

— Перестань! — хватил кулаком по раме до боли в руке. — Чего ты хочешь от меня?!

— Чтоб вы не играли со мной, как с девочкой.

Он прошелся по спальне, из угла в угол, вдоль двери, пять размашистых шагов, криво ухмыльнулся.

— Добро, если ты так уж требуешь честности. Я хочу тебя. И было бы странно, если бы я тебя не хотел, ты такая женственная…

— Не надо слов! — резко оборвала Маргарита, отвернулась к стене. На миг Ярославу показалось, что в ее огромных глазищах блеснули слезы, впрочем, от такой потаскушки всего можно ждать, успокоил себя. Снова опустился на колени у кровати, нетерпеливыми пальцами потянул книзу замочек молнии на платье.