«Над оседающим раствором…»

Над оседающим раствором,невозмутимого размера,тупым вращающимся торомвсплывала лунная химера.Над металлическим забором.Над покосившимся примером.Где наклонялись над зазоромДва равномерных инженера.Дышало гладом. Пахло мором.Как рыбьим жиром, душным жаром.Тупым отбором, диким жоромв прудах, лесах и на базарах.В зеленых кольцах вился гад.И звезды плавали в болоте.Я спал. Мне снился детский сад,как ДНК на повороте.

«Процесс написанья стихов…»

Процесс написанья стиховсродни голубому процессу:созвездию, выдоху, лесу,но выхода нет из лесов.Задвинут тяжелый засов.Сдвигая массивные грозы,как льдины, всплывают вопросынад белым объемом лесов.Не сдвинутся чаши весов.Безвыходность биоценоза.И ноет, как будто заноза,в конце посещенья лесов.

Из поэмы

Мне триста лет. Мой механизм распался,перебирая в пальцах этот ветер,гребя на месте, деревянный мозг,куда б ни шел, повсюду натыкалсяна пустоту. Я никого не встретил,кто мне помог бы перекинуть мостот этой потемневшей крестовины,расплющенной со страшным наиряженьемусилием, похожим на усы,до глубины, где, подставляя спиныраздавленному надвое теченью,вращаются такие же винты.Напрасно я стремился, пропускаяизрезанную плоскостью громадусквозь пищеводы приводных ремней,заделать брешь в сознании. Глухаяструилась плоть, подобно водопаду, и исчезала между двух камней.Я видел степь и дерзкий элеватор,и поршневые страсти Ползунова,и террикон, и домну на крови.Я расправлял сознанье, как локатор,но, как всегда, недоставало сновахорошей смазки, дружбы и любви.Мне триста лет. Под жаворонком жирным,купающимся в небе оловянном,я лопасть побелевшую держуи, как пилой заржавленной, по жиламрассохшимся, пустым и деревяннымтаким подобьем ножика вожу.

Фотофакт

Хорошо работает тралмастер,снюрревод кроит из ничего.И о том, что «нету в жизни счастья»,на руке написано его.Он глядит веселыми глазамина большой, как дом, БМРТи большими красными рукамиразливает водку в темноте.Ни жены, ни качки, ни начальства,не боится Федя ничего.И о том, что много в жизни счастья,на лице написано его.

«Древесный вечер. Сумрак. Тишина…»

Древесный вечер. Сумрак. Тишина.Расшатанные, длинные коровы.Их звать никак, их животы багровы,и ихний кал лежит, как ордена.

«Там за окошком развивался лес…»

Там за окошком развивался лес.Как яйцеклетка. (Как грудная жаба.)Внутри него злодействует отвес,а снег над ним стоит,как дирижабль.Не падая, не опускаясь вниз,но так располагаясь вдоль сетчатки,что вместе с ним качаются участкиземли, как опрокинутый карниз.И вместе с арматурою корнейони спрессованы в одно большое эхоплотней, чем орден, тяжелей, чем бляхас насильно выдавленным якорем на ней…Так длился лесиз белых электричек,и, вваливаясь, трудовой народ,когда я говорил, смотрел мне в рот,и я давал имсигарет и спичек.

«Извивается, как керосин…»

Извивается, как керосин,непристойная гладь озерная.Бросишь бомбу — всплывут караси.Кинешь трешку — всплывет «ледяная»[2].

«Туда, где роща корабельная…»

Туда, где роща корабельнаялежит и смотрит, как живая,выходит девочка дебильная,по желтой насыпи гуляет.Ее, для глаза незаметная,непреднамеренно хипповая,свисает сумка с инструментами,в которой дрель, уже не новая.И вот, как будто полоумная(хотя вообще она дебильная),она по болтикам поломаннымпроводит стершимся напильником.Чего ты ищешь в окружающемметаллоломе, как приматая,ключи вытаскиваешь ржавые,лопатой бьешь по трансформатору?Ей очень трудно нагибаться.Она к болту на 28подносит ключ на 18,хотя ее никто не просит.Ее такое время косит,в нее вошли такие бесы…Она обед с собой приносит,а то и вовсе без обеда.Вокруг нее свистит природаи электрические приводы.Она имеет два приводаза кражу дросселя и провода.Ее один грызет вопрос,она не хочет раздвоиться:то в стрелку может превратиться,то в маневровый паровоз.Ее мы видим здесь и там.И, никакая не лазутчица,она шагает по путям,она всю жизнь готова мучиться,но не допустит, чтоб навекв осадок выпали, как сода,непросвещенная природаи возмущенный человек!вернуться

2

«Ледяная» — собирательное название дешевых сортов рыб (торг.)