АПОЛОГИЯ ПЕРЕВОДЧИКАКак это ни звучит банально, я пунктуален до конца: перевожу конгениально и краснобая, и глупца. Я не представлю идиота завзятым умником, отнюдь, моя первейшая забота читателю представить суть переводимого поэта, будь он шотландец иль казах… Зато ручаюсь, только это я вычитал в его глазах. В его стихах, простых и сложных, серьезных или озорных. Вас заверяю непреложно. Не бейте, критики, под дых. И вы, друзья, не обижайтесь, что не зажегся ореол, да будь ты трижды Межелайтис, — взял за руку и перевел через границу к новой бровке от старой, Господи прости, порою применив уловки, порою просто по пути. И как заботливый попутчик, как истинный интеллигент, прощусь я с мужиком покруче, а даме выдам комплимент.23 февраля* * *Это небо, эти выси,солнце, что висит, слепя…Отвратительно зависетьот других, не от себя.Ты — в летах, а все неловок,жучат все тебя, как встарь…Что ж, взгляни, как энтомолог:вошь ведь тоже Божья тварь.Клещ ли, клоп, блоха — смирись-ка,каплей крови поделись…Отвлекись. Как Божья сиськаткнется в губы неба высь.Трубочкой сложивши губы,пей невидимый озон,а обиды, словно клубы,скроются во мгле времен.27 июняСЫН ПЛОТНИКА

(Из Альфреда Эдварда Хаусмана)

Здесь начинает палач:Здесь начинается плач.Вам — добра, меня — в нору,Живите все, я умру.Эх, лучше бы дома быть,Отцу подмочь тесать, рубить;Был бы повенчан с теслом,Спасся бы рукомеслом.Тогда б возводил вернейВиселицы для парней,Зато б не качался сам,Не плакал по волосам.Гляньте, высоко вишу,Мешаю тем, кто внизу;Грозят мне кулаками,Зло разводя кругами.Здесь я, слева и справаВоры висят исправно:Одна судьбы — пути свои,Средний висит из-за любви.Друзья, дурни, зеваки,Стоит послушать враки;Взгляните на шею моюИ сохраните свою.Итог печального дня:Будьте умнее меня.Вам — добра, меня — в нору,Живите все, я умру.30 августаСОНЕТ

(Из Уильяма Драммонда)

Блик промелькнул, но светят небеса,Грохочет гром, хоть молнии погасли,И долго помнят образы глаза,Сгоревшие давно в житейском масле: Ах! маленькая Маленькая жизнь,Ценимая тупыми существами.Живое умирает, между намиПарфянских стрел град поскорее брызнь.О что такое доблесть, разум, честь?Зачем краса и гордость увядают?Чем душу тронам золотым поднесть,В земное рабство впасть цари желают?"Жизнь — сон", — учил нас принц, не став царем,Смерть отрицая, видя смерть во всем.9 ноября

НОВЕЛЛА МАТВЕЕВА

НЕПРЕРЫВНОСТЬ

(Заметки о лирике Виктора Широкова)

Известно, что в поэзии никто ничье место не занимает и занимать не может. Но верно, к сожалению, и то, что одного пишущего можно поддержать и всячески воодушевить, изо всех сил рекламируя его продукцию и задорно противопоставляя его тем, кто якобы поплоше. А другого можно, попросту говоря, затюкать. Замять его опыт. Замолчать (или даже выкрасть) его достижения и находки. Отнять у человека ВООДУШЕВЛЕНИЕ! Унизить его в собственных глазах и в глазах своего призвания. Сделать немыслимым и невозможным его разговор с Читателем.

Говорят, правда, что поэт и на необитаемом острове — поэт. Тонко подмечено! Но ведь это — на необитаемом! Насчет которого он знает точно, что не встретит там ни критиков, ни читателей и, — кроме, может быть, птицы с нижеследующим названием, — никаких других пересмешников. Ну, а если всяк остров сегодня обитаем? А если сама "необитаемость" перенаселена? А если недочет людского понимания не восполняется для нас даже и преимуществами настоящего одиночества, — что тогда?

Поэт Виктор Широков считает, что так называемой "стадионной поэзией" 1960-х годов были вытеснены из литературы целые последующие поколения исправно работающих поэтов. И что была, таким образом, искусственно прервана ТРАДИЦИЯ современной литературы. Мне-то, впрочем, кажется, что виной тому не только стадионная лирика: широк стадион, — остальной мир (с его влияниями) и того шире! Но, так или иначе, а ходовые табели о рангах, невглядывание в движение дарований, пренебрежение к ним — сделали свое черное дело.

Нельзя не согласиться с Виктором Широковым: такое положение в поэзии неестественно. Оно и впрямь дико, когда в живой жизни мира образуются, таким образом, беззаконные пустоты. Но не зря слово "вакуум" Широков произносит иронически: ведь уж кто-нибудь да обитал же и в этом "вакууме"! и после тех же стадионных трибунов и даже еще во времена их первых побед… правда, когда некоторые их гонители стали выдвигать — им в назидание каких-то своих "тихих" (благо, что не буйных! — сказали бы тут психиатры!) — это тоже была — и неправда, и… немножко противненько! Искренность или двуличие? — вот что, казалось, должно было всерьез интересовать общество, — а причем здесь "тишина" или громкости? Какие странные вообще оценки применяются иногда к стихотворцам! И неужели эти оценщики (или ценители) всерьез полагали, что, обзывая кого-то "тихим", делали ему навек осчастливливающий комплимент?

Ведь ежели голос твой тих, и правду твою вряд ли расслышат. (Другое дело — когда ты шепчешь намеренно. Чтобы совесть не пробуждать, — пускай выспится!) И неужели кому-то вправду верилось, что, так сказать, разные ТИХОНИ куском тишины нос громкоговорителям утереть могут?! Не верю, что верилось. И на этом месте спешу отключить сей вопрос от сети, дабы начать разговор… — о ком же? О том самом Викторе Широкове, который — в числе других, отмененных некогда поэтов — (считалось ведь, что и отменять можно!) долгое время оставался (воспользуюсь его выражением) "вне преемственности". Правда, сейчас его сочинения печатаются шире и становятся все более заметными в пестроте общенаговоренного. Видимо, сыскались все-таки истинные ценители давно неслышимого Слова. И то! — ведь надо же спорить со злой судьбой! Надо называть имена не бросавших перо ни в какие лихолетья! И тогда-то, будем надеяться, "на имя наложить табу не сможет время" (Виктор Широков ""Январская эпистола". Е.В." — (то есть Евгению Витковскому).

Разумеется, не в нашей власти указывать временам — кого они должны, а кого не должны выбирать и в лицо помнить. Все и тут делается ведь само собой, если только этому НЕ МЕШАТЬ. А запоминается на потом и, — что столь же немаловажно, — становится заметным сейчас именно тот, кто и сам не забывчив! Именно памятливый поэт.