— Не в курсе дела.

Светоч просвещения

Лето было в разгаре. Зелень разрослась так густо, что в ней ухабы дороги скрывались, как подводные рифы. Поля тонули в желтом океане сурепки, васильки во ржи пленяли невинностью детских глаз. Теплый воздух благоухал ароматом клевера и гречихи. Черный бархатный шмель сердито гудел и перелетал с цветка на цветок, как мастер, хлопочущий над детищем. Среди камней журчала мелкая речка и обмывала светлой водой мостик, связанный из тонких жердей и загаженный стадом. Мальчишки в закатанных штанах часами простаивали в воде, как цапли, и не сводили глаз с поплавка. Вот блеснет в воздухе серебристая уклейка, опишет дугу и ляжет на траву к ногам сопливого рыбака, кровожадно нанизывающего их на прутик, как бусы.

На том берегу среди дикого бурьяна, лопухов в человеческий рост и репейника толщиной в деревце на фоне фермы, напоминающей своими башнями форпост средневековых укреплений, стоял сарай, похожий на сгнившее бомбоубежище. К сараю подошел помочиться пьяный мужик в резиновых сапогах и брезентовой плащ-накидке. Это был другой рыболов, нетерпимый к мальчишкам, которые разбегались от него, как стая рыбешек от щуки. Мужик поставил удочки в бурьян, укрепил их и прислонился к доскам сарая. Вдруг он обнаружил в досках окна на уровне глаз! Оказывается, это была школа…

В окнах сидели за партами головки, похожие на лисят. Головки записывали в тетрадь, а учительница диктовала и тоже записывала на доске для тех, кто не успевал за диктовкой. Учительница была сама как лисенок: с фиолетовыми ушками, бойкая, веснушчатая, в короткой юбчонке, из-под которой торчали макароны, обутые в спортивные кеды.

На окнах цвела герань, подпертая оструганными лучинками, как помидоры на огороде. На стене висели противопожарные правила. В углу стоял скелет с папироской во рту и в нахлобученной кепке. С саркастическим выражением, бедный обладатель костяка не мог знать, что его после смерти из богадельни отправят не туда, куда надо, минуя кладбище.

Парты напоминали оковы, потому что между спинкой и столом нужно было протискиваться, как между прутьев чугунной ограды. Крепкие чернила, при высыхании похожие на навозную муху, щедро были налиты в чернильницы тетей Нюшей. Когда нечего дать, с особым энтузиазмом раздают камни вместо хлеба. Так вот, с какой бы осторожностью ни протискивались в парту, переполненная чаша щедро расплескивалась, и по этой причине школьники всегда были вымазаны в чернилах, как маляры в краске.

Атмосфера была настолько рабочая, что лисята не заметили, как в классе потемнело, ибо пьяный прислонился носом к окну и заслонил свет, как черт, укравший месяц. Так находит грозовая туча, когда вдруг делается темно, как при потопе. Учительница тоже не обратила внимания на темноту и упорно писала на доске, крошила мел от усердия и постукивала по гладкой аспидной поверхности, как подкованная блоха: «Мы за мир. Мы против войны. Немцы — поджигатели наших стран».

Изобретатель нового слова

Никто не плакал, слезы были бы притворством.

Пушкин

На похороны приехал Сократ, очень вредный и некрасивый родственник с носом картошкой и умными карими глазами. Его хоть самого хорони: парализованный, он еле семенил за гробом и хотел всем показать, как нужно чтить традицию. Ему сказали, что с его стороны такая жертва совсем не обязательна. А он всех успокаивал и медоточивым тоном как можно интеллигентнее уверял, что он еще в силах отдать последний долг усопшему. В мае разыгралась небывалая жара, во дворе собралось много незнакомых людей, поснимали пиджаки и курили в одних сорочках. Между ног расхаживали куры, скворец, оглашал огород шипением и урчанием. Бабочка села на крышку гроба и завела такую тоску, что хотелось завыть и убежать отсюда. Не за этим солнце светит и собаки растянулись на дороге кверху животами.

Бывают свадьбы с генералом, а это были похороны с Сократом. Сократ был правой рукой Туполева, строил самолеты. Мать в деревне не давала ему учиться, жгла книги, а он проявил упорство и вышел в люди. Многочисленная родня относилась к нему раболепно, а покойный брат приглашал его в сад делать прививки, несмотря на то что из Сократа такой же селекционер, как из Мичурина Меркурий. Причисляя себя к знати, он любил блеснуть эрудицией, а сам ни в чем не разбирался, был слабым дилетантом и бессовестно бравировал поверхностными знаниями, пригодными лишь для угадывания кроссвордов. Это был старый московский голодранец, проживший век в коммунальной квартире, не имеющий даже холодильника и хранивший продукты между рамами.

Сократ был придирчив, честолюбив и скуп. С женой не ужился и влачил существование один. Брезговал своим низким происхождением и кичился с трудом добытой образованностью. Где-то у него болталась дочь, тоже очень некрасивая, потому что мать курила, говорила низким грудным голосом и вела актерский образ жизни, носила клетчатое платье и не спускала с коленей кота. Дочь долго не могла выйти замуж, но вот прокатились слухи, что ее кто-то подобрал, кажется, какой-то мусульманин… С тех пор Сократ загордился еще больше и с его уст не сходила Агашка.

Похороны были веселые. Никто не плакал и не удивлялся, что Степан не избежал участи смертных: уж больно чтил Бахуса, сердечный. Душная весенняя пыль и раскаленный воздух нуждались в проливном дожде, о котором молили кусты черемухи, раскачивались и шептали, навевая мистический страх. Первая зелень и прогулка на кладбище явились поводом побывать за городом. Шли, переговаривались, ворковали. Внезапно налетавший ветер срывал кисею с гроба и обнажал почерневшее лицо усопшего с дьявольским кадыком.

На ухо Сократу наклонился отдаленный родственник Эмиль, который ни разу не видел Сократа, потому что Сократ был недоступен и еще потому, что родственники встречаются только на похоронах. Эмиль тоже не отставал от Сократа и изобретал какие-то блага для человечества, как Ползунов. Их только и было двое умных на всю компанию. Они старались вести разговор пикантно и с жеманством.

— Ну и стар я стал, скоро тоже околею, — сказал Сократ.

Торопиться туда не надо, Хоть и нечего делать нам здесь, Все же есть хоть какая отрада: Водки выпить, колбаски поесть…

— Да, ты прав, дорогой, никому туда не хочется уходить…

— Вы сегодня не поедете домой, останетесь у нас, для вас вредна такая перегрузка.

— Ну что ты, родной, ни в коем случае! Я не могу ночевать в чужом доме.

— Я никуда вас не отпущу и не буду спускать с вас глаз, буду стеречь вас, как Аргус, — продолжал грубо льстить Эмиль. Ему захотелось захвалить Сократа, и он нащупал слабую педаль. Сделав невинный вид, спросил как бы между прочим: — Иван Сергеевич, правда Агафья вышла замуж?

— О любезный, ты поздно хватился, у нее уже родились дети!

— Что вы говорите? Даже дети? А без этого нельзя было?

— Продолжение рода человеческого. Тебя-то родили?

— Я об этом не просил.

— Не нужно нигилизма, увидишь, как трудно тебе придется в старости одному!

— Эгоизм отдельных особей не должен стать причиной гибели земного шара от перенаселения…

— Не будем об этом.

— Ну а зять-то хоть ничего?

— Зять хороший, они учились вместе в институте, — ответил Сократ, довольный.

— Печальная история. И квартира есть?

— Вот квартиры нет, снимают.

— Зачем же тогда дети? Немудрено, что поголовью жить негде: за ним никакая стройка не угонится. По Мальтусу, скоро поголовье задушит себя в этом обжорстве.

— Сейчас все имеют по одному ребенку. Какое ж тут обжорство?

— Еще не хватало иметь по двадцать! Геометрическая прогрессия гласит, что от одного получается древо: умирает один, а оставляет после себя целую генеалогию.