— Ты не боишься, что тебе придется ставить еще один памятник — на этот раз Саваофу?

— Почему?

— Потому что, если Саваоф увидит, что без его согласия кто-то опередил его и посрамил, он не вынесет позора и рухнет, как Дон Жуан у ног Командора.

— Вот и прекрасно, так ему и надо!

— А ты знаешь, что при живых родственниках ты просто юридически не имеешь права вмешиваться в это дело?

— Так что ж тут особенного? Неужели друзья лишены права почитать память усопших? Со своей стороны они тоже могут приносить лавры на могилу. Саваоф не имеет права ревновать к друзьям.

— Ну хорошо, а ты хоть знаешь, что на памятник нужно оформлять документы? Кто будет заниматься этим?

— Какие документы? В отношении бесчинств кладбище считается самым подходящим местом. Когда воры-дилетанты за неимением отмычки режут сейф автогеном, то делают это обычно на кладбище, которое все стерпит, как самое пустынное место.

— Это ты так считаешь со своей воровской колокольни. И вообще — кому все это нужно? Кладбище — это свалка для мертвых. Ты думаешь, он от твоего памятника воскреснет? Наступит время, когда трактор распашет это кладбище и на этом месте построят стадион… Знаешь, как сказал Гельвеций? «Когда мы делаем пышные гробницы для мертвых, мы отнимаем у себя все, а им не даем ничего».

Цыган поверил Маркусу и так расстроился, что совсем приуныл, но еще больше проникся почтением к нему и смотрел ему в глаза, как преданная собака.

— Ладно, справку на памятник я раздобуду: пойду к мужикам в гранильную мастерскую и за бутылку возьму любую справку.

— Держи карман шире, так они тебе и дали за бутылку! Ты знаешь, сколько они с тебя сдерут за это? Эти страшные чудовища только и наживаются на человеческом горе; я прошел через все это, когда хоронил отца, и знаю, во сколько обходятся памятники.

— Пойми же ты, что он у меня почти готов, теперь, как ты говоришь, нужно достать только справку!

— Справкой не отделаешься, нужно еще зарегистрировать ее в книге, а они, зная это, не пойдут на такое преступление. А там, смотришь, еще какие-нибудь новые порядки заведутся. Короче, я тебе не советую связываться с этим делом.

— Нет, я не такой — для Ружьева я все сделаю!

— Ну смотри, дело твое, мо́лодец Слава. А куда ты хочешь пойти за справкой?

— В гробарню.

Искра

За столом, уставленным армией бутылок, сидят двое бездельников и врут друг другу. Им никто не мешает, сидят они на даче в полном уединении и наслаждаются благами бабьего лета. Солнце словно остановилось на месте и светит для них, яблони в паутине, безмятежная лазурь неба и ласковый воздух томят грудь. Только пожарище портит картину: сад усыпан горелыми перьями.

Одного бездельника звать Игнат. Он только что перенес любовную трагедию, был отвергнут и запил. Другой в хвастовстве заткнет за пояс любого еврея. Звать его Игорь Владимирович, по кличке Такота. Ему перевалило на седьмой десяток, а он выпивает ежедневно по литру, не делает перерывов и совсем не закусывает. Пьет всю жизнь. Жаль, что ученые занимаются не тем, чем нужно: космосом, враньем о кислороде, которого нам скоро якобы не будет хватать, и солнечными пятнами. Им нужно было бы заняться изучением этого гиганта и подвешивать его портреты, увеличенные во сто крат, на дирижаблях.

От вечного хмеля он сер лицом, будто в его жилах течет денатурат. Рот его представляет собой сплошную складку, как у варана. Он силится открыть ее и не может выговорить ни одного слова. Вместо Геракла у него получается «Геркал», Корвалана называет «Карлаваном», а Айхал у него «Ахлай»… Но, несмотря на это, не знает, что такое врачи, у него никогда ничего не болит, а только ум пропил совершенно и выдает такие перлы, за которые нужно платить золотом и алмазами.

У Такоты седые густые волосы на голове, позеленевшие от ядов, глаза озорные, а гигантская грудь-площадка, на которую может вертолет приземлиться, изрыта оспой. Клубничный нос покрыт малиновым лаком, плечи желты от загара и лоснятся маслом, как белый гриб, скрытый в папоротнике.

Все лето ходит в плавках и ничего не делает, в плавках ходит в город пить пиво. Самый первый в апреле купается с собакой, которая только одного его не кусает. Как только проснется — сразу тянется к рюмке. Дома живет неохотно, больше скрывается на даче, встает в пять часов утра и косолапит на реку, с трудом удерживая на поводке огромного белого пса по кличке Кучум. Но и на даче его трудно найти. Кучум остается брошенным без питья и делается злобнее с каждым днем. Спросишь его, где он бывает, а он и сам не знает, непременно соврет и подмешает восемнадцатилетних любовниц, которые у него с языка не сходят. Все лето он ходит по пляжу и глотает слюни при виде голых женщин.

С наступлением холодов, когда дачи пустеют, он не торопится домой и спит на электрическом матрасе с подогревом.

Рядом с дачей построили ресторан, чтобы Такоте было удобно опохмеляться. Пол в ресторане сделали паркетный. В это время у него делали ремонт квартиры. Польстившись на паркет, он завел знакомство с ресторанным начальством и столько награбил его, что стало некуда складывать. Пришлось дачу превратить в склад. Паркетом были набиты подвал, чердак, терраса и все комнаты до потолка. На грядках выросли огромные штабеля, накрытые тентом, как будто он собрался торговать паркетом. Можно было подумать, что ему кто-то предрек, будто это продлит ему жизнь и он поверил в чудесное свойство дубовых досочек.

Однажды дача загорелась. Дачник был сильно пьян, не выключил матрас и пропал на несколько дней. Когда заявился, не сразу сообразил, где горит. Почувствовав запах гари, он не мог понять, что происходит. Собака мечется, раскачивает будку и грызет цепь, бока ввалились от голода, перевернутая миска для питья далеко отброшена прочь.

Такота спьяну полез на чердак, потом заглянул в подвал и только в последнюю очередь стал греметь связкой ключей, чтобы отпереть дверь, где он спал. Когда отворил дверь, его сбило с ног пламенем. Он растерялся, голова не соображала, воды было взять негде. Ни одна живая душа не знает, как ему удалось погасить огонь. Обгорелый матрас он выволок на улицу, упал на него и заснул.

Теперь жена продает эту дачу, чтобы Такота не сжег ее в другой раз. Лежит этот матрас у порога, а вонь от него распространяется на всю дачу. Рядом валяется вспоротая подушка, от нее весь сад в перьях, как утиная ферма.

Все вещи в спальне, особенно гладкие столы, обшитые пластиком, покрыты липкой вонючей копотью толстым слоем, так что на них можно писать пальцем. В стене выгорела дыра, в нее можно просунуть голову. Прошло два месяца, а у Такоты нет времени навести порядок на участке. Он думает, что жена шутит насчет продажи, что грядка с клубникой удержит ее от безумного поступка.

И вот они сидят с Игнатом и пьют. Не обращая внимания на пожарище, Такота деловито спускается в погреб и подает оттуда банки с маринованными огурцами и консервами старого запаса. Вот чего не видит жена — это для нее пострашнее пожара…

Подвыпив, каждый рассказывает о своих подвигах. Отвергнутый Игнат делится тайной, как ему случайно удалось сделать открытие: его пассия живет с отцом. А гигант, сделав страшные глаза и сильно заикаясь от волнения, стал открывать и закрывать складку, не в силах произнести ни одного слова. Видно было, что он хочет сказать что-то важное. Наконец, дрожа дряблой челюстью, с трудом произнес:

— Ты знаешь? — Тут он огляделся по сторонам, чтоб его не подслушали, и, переходя на вкрадчивый тон, открылся: — Весь день вчера перебирал паркет — страшно устал. Ты представляешь, какая работа была проделана, сколько его тут нужно перебрать?

— Зачем?

— Искру искал.

Гоголь

Ямал. Салехард. Тарко-Сале. Поселок очень маленький. Коренные жители — ненцы, маленькие бритоголовые существа, сильно похожие на своих оленей, их верных друзей, экзотически миниатюрных животных. Эти олени, бегущие в упряжке, представляют редкий вид и пленяют мелкими формами. Если бы не ветвистые тонкие рога, которые они несут плавно и быстро, мешаясь по дороге с машинами, можно было бы подумать, что это совсем не олени, те самые северные олени, каких мы привыкли представлять себе крупными мощными животными, жесткими, с кровавыми глазами вместо гладкой молочной лиловизны и глубокого бархата, когда они кладут морду на ладонь человека. Смотришь в эти глаза и чувствуешь под их надбровными выпуклостями мозг, его почти человеческую работу.