Положение выручила выдра. Она, как коршун, вцепилась в рюкзак, лежавший у ног великана, и, еле подняв его, словно там лежала руда, потащила к выходу. Великан встал на дыбы, как медведь, в которого выстрелили, и, загораживая шубой весь проход, покорно пошел за ней, наступая сапогами на сухари, валявшиеся под ногами.

Уже убрали трап. Для несчастного стали готовить пожарную лестницу. Воцарилась тишина. Никто не поддержал его, а только предательски молчали и радовались его позору. Только один голос раздался в защиту пострадавшего:

— Человек человеку волк…

Но эта реплика затерялась в длинном салоне, как утлая ладья в море. Она принадлежала старому толстому полковнику с муаровой лысиной, окруженной холеным серебром.

— В конце концов, кто для кого существует — мы для вас или вы для нас? — не унимался полковник, обращаясь к экипажу. — Мы за это деньги платим! Как попросить выключить порнографию — так они притворяются глухими, а уж если сделают что-нибудь против них — сразу выметайся из самолета!

Экипаж, привыкший с холодным презрением относиться к людям, не разделяющим их культа, не обратил внимания на его слова. Полковник стал вытирать платком шею-каравай, поглядывая кверху, надежно ли положил папаху.

Великан встал в проходе, повернулся лицом к обществу, словно приготовился запеть, и смиренно произнес:

— Товарищи, простите меня.

Стало еще тише.

— Кончайте с ним! — скомандовал татарин.

Тут на него насели, как на кабана, и стали таранить к выходу. Повергнутый Самсон не успел даже вынуть рук из карманов, как был вытолкнут из самолета и больно ударился затылком о бетонную полосу.

Толпа облегченно загалдела. Загудели моторы, самолет тронулся. Стали доставать из торб бутылки с лимонадом и вонять колбасой. Завязались оживленные разговоры, никто не испытывал угрызения совести. Полковнику сделалось душно, он расстегнул китель и покрылся испариной.

Вскоре неприятное происшествие легко забылось, как выпитая рюмка вина. Самолет покачивало, стюардесса спряталась и убавила свет. Сделалось скучно, как после потушенного пожара, когда белый дым впотьмах соперничает с рассветом. Уже летели высоко над городом, мерцающим огнями, распластавшимся внизу тысячеглазым драконом. Весь самолет спал, запрокинув головы на откинутые кресла, сжимающие сзади сидящих, как школьные парты, напоминающие оковы. Пролезть в такие парты было делом нелегким, и случись пожар в классе, все остались бы в партах, как в сказке о спящей царевне.

Только один полковник не унимался и тяжело вздыхал. Он долго не мог прийти в себя после этой гнусной истории, был глубоко потрясен зверством толпы, для которой строят самолеты, испытывал к ней отвращение и жгучий стыд за ее эгоизм. Ему стало мерзко находиться среди них, а потому тревога, которую они подняли, оберегая свой живот, оскорбляла его человеческое достоинство.

Когда выдра подошла к нему с конфетами, он привстал, пытаясь получше разглядеть ее при боковом свете, и сказал:

— Он тебе будет сниться, как убиенный царевич Борису Годунову!

Выстрел из пушки

Купе вагона. Ночь. Маленький лиловый ночник под рифленым стеклом колпака еле освещает отвернувшихся друг от друга спящих, притихших под белыми простынями. На столе недопитый коньяк и остывший чай с позванивающей ложечкой, оставленной в стакане. Вагон мотает, чай плескается, но не проливается на салфетку. За окном чернота леса, трудно разобрать плывущие стеной силуэты еловых верхушек на догорающем перламутре неба. Заснеженный лес тонет в завихрении снежного облака, окутывающего локомотив, прокладывающий пронзительным гудком себе путь в темноте. В щели окна просачивается холодная снежная пыль. Вагон мягко качает, кисло пахнет коксом из тамбура, золушка засыпает в титан совок черной пыли: готовится к станции. Морозно, дверь открывается с лязгом.

На остановке вошел свежий пассажир. Широкоплечий, с заиндевевшими усами и бородой, он похож на охотника, что бесстрашно садится на волка, которого посадили борзые, держащие его за уши. От него пышет силой и здоровьем, молодой румянец раскрасил щеки, видно, он много прошел пешком по морозу.

Пробираясь по коридору и отыскивая свое место, невольно потревожил спящих: стал двигать дверью купе, без конца ходить и раскладывать постель, которая не давалась ему в темноте. Наталкиваясь на полки мотающегося вагона, не мог справиться с нею и в сердцах выругался:

— Что труднее — свернуть газету или расстелить простыню в вагоне?

Раскашлялся, разбудил спящих, их сон перебит. Недовольные забеспокоились появлением незнакомого человека, теперь уж не до сна. Трусость и любопытство так и подмывали их прощупать его, но изобретательности хватило лишь на то, чтобы спросить, какая станция. Бестактность наглецов в конце концов берет верх, и они, как лиса, осмеливавшаяся сесть рядом со львом, бесцеремонно перешли к делу и повели расспрос:

— Вы местный?

— Нет.

— А зачем в наши края?

— В командировку.

— А позвольте полюбопытствовать, что у вас за работа, если не секрет?

На такой неожиданный вопрос не хотелось отвечать, он рассердился и чуть не нагрубил, но решил позабавиться. Требовалось унизить нахалов, и сделать это нужно было изысканно.

— Инспектор по охране природы! — находчиво выпалил нежелательный сосед.

Переглядываются. Что ж тут охранять, когда тайга раскинулась на сотни километров, сколько ее ни истребляй, она от этого не убавится, у человека не хватит сил пожрать такой лесной массив. Если бы не подобралось одно начальство, расспросы, пожалуй, на этом бы и кончились, но досужим стало любопытно, какую природу он собирается охранять здесь и кому это нужно. Доведенный до отчаяния, инспектор выбрал контрманевр, к которому прибегает кошка в узкой подворотне, когда ей некуда бежать и она решается на прорыв, кидаясь в объятия врага:

— Дело вот в чем. У вас тут варварски уничтожают медведя. Если так будет продолжаться дальше, немудрено, что медведь скоро войдет в Красную книгу.

Посыпались возражения. Стали нападать на медведя и обвинять его в злодействе, что, дескать, пугает баб, собирающих бруснику, не любит детей, дерет скот и бывает опасен в голодное время, когда близко подходит к поселку. Ослепленные разбушевавшейся страстью, не поскупились приписать к его подвигам несуществующий грех: снимает белье с веревки и разоряет печные трубы, взобравшись на крышу…

Инспектор не согласен с этим, противоречит им и еще больше разжигает неприязнь к косолапому:

— Это неправда, вы видели своими глазами хоть раз живого медведя? Я думаю, вы и в цирке-то никогда не бывали, живете в своей тайге и собираете бабушкины сплетни. Медведь осторожен, избегает встречи с человеком и никогда не нападает на него первым. Медведь умен и способен на многие разумные действия — весь цирк держится на медведях. Когда говорят, что по уму на первом месте стоит слон, за ним лошадь, а потом собака, — я бы медведя предпочел лошади. Медведь ходит по канату, ездит на мотоцикле, пьет из бутылки и играет в хоккей.

При слове «хоккей» одобрительно закашляли через стену.

— В старину цыгане ходили с ручными медведями на цепи и показывали представления: как бабы воруют горох, а также боролись с ними…

Недоброжелатели не знают, что возразить на это, и мало-помалу склоняются на сторону медведя. Их робкие суждения настраивают на лицемерный лад И вот самая главная начальница, очень деловитая женщина, весившая центнер, добрая и глупая, утратившая женское начало от возложенной на нее должности авторитетно соглашаясь, добавила:

— Медведь в шахматы играет!

Чудесный американец

Весна. На железнодорожных путях уже совсем по-летнему. Радужная от паровозных масел галька нагрета, по-змеиному блестит и искрится. Станционные рабочие на путях лениво замахиваются кирками. Они одеты в апельсиновые поддевки, делающие их похожими на палачей, которые снимают трупы с виселицы и укладывают их в гробы…