«Она довольно страдала, – думала она, – и не к чему ей еще навязывать мои горести. Утром отправлюсь к ней и утешу ее. Спрошу ее, как она хочет устроиться и буду ей помогать. Ведь, есть же еще счастье на свете, доступное и для Доры. Я ни за что не расстанусь с нею. Я ее увезу куда-нибудь и мы поселимся в хорошеньком, веселеньком домике».

С этими мечтами она и заснула и во сне ей грезился маленький деревенский домик, залитый солнцем сад и большой заросший травой двор, тут же вблизи виднелись луга и прохладный лес с его таинственным полумраком.

Рано утром судья Престон поехал в воспитательный дом и его тотчас же провели к Доре. Услыхав его голос, она отвернулась от Теклы, которая укачивала её сына, и испуганно посмотрела на отца.

Текла тотчас же отошла к своей кровати, забрав с собою обоих детей, судья уселся на её место и пристально посмотрел на Дору.

– Зачем ты это сделала?

– Потому, что я боялась.

– Чего ты боялась?

– Ты сказал, что возьмешь и увезешь его от меня.

– И ты думаешь, что он может остаться у тебя? – Разве… разве ты этого желаешь?

Они взглянули друг на друга в полном недоумении. Он был удивлен и возмущен, она очень встревожена.

– Я не могу бросить его, – сказала она. – Он мой – мой сын. Когда он подрастет, то будет знать хоть, кто его мать. Я ему все отдам, что у меня есть. Я люблю его, он единственное, что мне осталось от Ричарда.

Судья вздрогнул, точно его ударили. Он весь побледнел, глаза загорелись сердитым блеском. Его возмущали слова дочери.

– То есть ты и теперь все еще любишь его?

Дора закрыла глаза, говорить больше было нечего. Защищаться она не могла. Её отец тоже молчал, под влиянием нахлынувших на него мыслей. Неужели она так низко пала, что способна еще любить этого мерзавца? Неужели она не понимает, как тяжко согрешила, не хочет искупить свой грех, загладить если можно, свою вину? Неужели она думает, что порядочные люди согласятся ее принимать, если она не откажется от своего ребенка и признает его своим? Неужели она хотела навсегда обесчестить и себя и его? Он знал, что такие истории часто случаются с девушками из хороших семей, но что последствия всегда тщательно скрывают ото всех. Ради дочери он готов был заглушить голос совести и сделать все, чтобы никто не узнал про её позор, а она отказалась. Что это сумасшествие, нравственная распущенность или глупое упрямство? Он молча всматривался в лицо дочери, не зная, что ему теперь делать. Мимо него прошла Лу и, наклонившись, поцеловала Дору в губы.

– Лу!

Она обняла ее за шею, привлекла ее к себе и жалобно расплакалась.

Судья посмотрел на них и ему вспомнилась его покойная жена. Она была покорная, незаметная женщина и её потеря ничем не отразилась на муже. В молодости его привлекла к ней её нежная красота и её любящая натура. Он ценил ее, как хорошую жену, никогда не вмешивавшуюся в его дела. Первое время он скучал без неё, как скучал бы по утрате любого предмета, к которому он привык. Но вскоре его всецело поглотила погоня за блестящей карьерой. Теперь покойная жена вдруг встала перед ним, как живая. Ему представилось, что это не Лу, а его жена стоит, обняв Дору, и горько рыдает над нею. Глаза его затуманились, но это продолжалось недолго, и холодный рассудок победил проснувшиеся было нежные чувства к дочери. Он был рад, что его жена так рано умерла и что ей не суждено было перенести с ним страшный удар, нанесенный ему дочерью.

Оставаться здесь дольше было пока не к чему. Уходя, он подошел с одной из сестер и дал ей свою визитную карточку.

– Я написал на карточке номер моего телефона, – сказал он. – Если произойдет какое-нибудь ухудшение в состоянии здоровья этой молодой особы, прошу тотчас же дать мне знать. Как только явится возможность перевести ее, я сейчас же возьму ее отсюда.

Он застегнул пальто, вышел на улицу и поехал домой.

Он провел весь день в мрачных думах о постигшем его несчастии.

Среди дня он опять поехал в воспитательный дом. Надо уговорить Дору. Она слишком исстрадалась и не знает сама, что делает. Он объяснить ей, в чем её долг, и она согласится с ним. Он приехал и застал дочь спящей, вид ребенка, который лежал на кровати рядом с нею, подействовал на него неприятно и он сердито отвернулся. Необходимо переговорить с него как можно скорее. Надо, наконец, покончить с этим ужасом.

Вечером он позвонил в воспитательный дом и справился по телефону сдержанным, холодным тоном о здоровье «той молодой особы, которую он несколько раз навещал». Ему ответили, что она почти все время дремлет, что ее лихорадит и она очень слаба, беспокоить ее теперь ни в коем случае нельзя.

Перед тем, как уйти, Лу также оставила сестре милосердия свой адрес.

– Если будет малейшая опасность, пришлите сейчас за мною, – сказала она. – Как вы думаете, её положение опасно?

– Конечно, есть опасность. Может быть, она больше и не придет в сознание, а, может быть, поправится. Все зависит от крепости организма.

На следующее утро судья заехал опять в воспитательный дом. Дора проснулась и слегка могла шевелить руками и поворачивать голову. Говорить с нею он не стал, так его поразило её бледное, худое лицо, засохшие, нервные губы. Он инстинктивно почувствовал, что одним словом может убить это хрупкое существо, жизнь которого и без того висела на волоске. Он устремил пристальный, мрачный взгляд на дочь. Она почувствовала на себе его взгляд и заволновалась; ей хотелось, то спрятаться от этих холодных, неприязненных глаз, то броситься в объятия отца, которого она так любила и боялась и которому привыкла с детства повиноваться во всем.

Она закрыла глаза, но чувствовала его близость и догадывалась о том, что ему так хотелось сказать ей. Она заплакала и стала бредить. Он испуганно встал и подозвал сиделку.

– Что это с нею? – спросил он. – Неужели она так серьезно больна?

– Ей необходим полный покой, – отвечала сиделка. – Советую вам лучше поехать домой.

Не успел судья уйти, как явилась Лу и пришла в полное отчаяние, узнав, что у Доры сильнейший бред. Во всем она винила судью и не на шутку на него рассердилась.

– Не пускайте его к ней, – сказала она. – Он только волнует ее своим присутствием.

– Да, я тоже заметила это, жаль, что с самого начала не сказали мне, – ответила сиделка.

Лу долго просидела возле больной Доры. Наконец пришел доктор и больная несколько успокоилась.

– Ну, – что, как? – спросила Лу с тревогою в голосе.

– Теперь ничего не могу сказать определенного, – ответил он. – Очень уж она слаба.

Лу весь этот день не отходила от кровати Доры. Дора открыла глаза и как будто узнала ее, но бред все продолжался. Несмотря на переживаемую тревогу за жизнь любимой подруги, Лу с любопытством оглядывалась кругом и все больше умилялась при виде этих несчастных матерей. Тут было человек двадцать выброшенных на улицу матерей с детьми. Большинство были еще очень молодые девушки. Они пришли сюда потому, что любили своих детей и не могли решиться так или иначе развязаться с ними. Многие из них, сложись их судьба иначе, были бы хорошими женами и матерями. Люди жестоко посмеялись над ними и они теперь принуждены были страдать и болеть в этой большой, светлой комнате, где все было им так чуждо.

Вся комната была наполнена какой-то особой атмосферой трогательной нежности и Лу с её обычною чуткостью поняла это. Она не понимала еще весь трагизм положения этих молодых, загубленных девушек – матерей, но печаль, которая была разлита по всей комнате, неотразимо подействовала на нее. Вечером, возвращаясь домой с своего дежурства возле Доры, она ощущала на себе такой тяжелый гнет, отчаяние душило ее.

В первом часу ночи она уселась у своего окна, спать она не могла. Вдруг у входных дверей раздался звонок. Она побежала вниз, что-нибудь случилось с Дорою, ей, вероятно, очень плохо.

В дверях стоял посыльный воспитательного дома. Она взяла у него записку, подошла к лампе и прочла:

– Молодая женщина умирает.